ЧАСТЬ 4
Я выронила телефон не сразу.
Сначала просто перестала слышать зал. Музыка, голоса, звон разбитого стакана — всё отступило, будто между мной и остальными опустилось толстое стекло.
— Ваш отец просил, чтобы вы приехали сегодня, — повторил голос в трубке. — Он сказал, что документ касается не только порта. Он касается вашего мужа.
Алехандро услышал последнюю фразу и поднял голову.
— Твой отец жив?
Я посмотрела на него.
— Он никогда не умирал.
Для всех, кроме меня.
Десять лет назад отец исчез из моей жизни после тяжёлого инсульта. Так я рассказывала Алехандро. На самом деле он лежал в частной клинике в Керетаро, почти не двигался и с трудом произносил слова. Он настоял, чтобы я не раскрывала его личность, пока не передаст управление компанией полностью.
Я думала, что тайна защищает наш брак.
Оказалось, она защищала человека, который этого не заслуживал.
— Мы едем в клинику, — сказал Сальгадо.
— Нет, — возразил Алехандро. — Я тоже должен знать, что он имел в виду.
— Вы больше ничего не должны знать от моего отца, — ответила я.
Он шагнул ко мне, но остановился под взглядом охранника.
Камилла резко сняла с шеи колье и положила его на стол.
— Это тоже куплено за деньги компании? — спросила она.
Никто ей не ответил.
— Я не знала о переводах, — продолжила она. — Он говорил, что это премии и инвестиции. Говорил, что ты скоро уйдёшь, а я стану лицом новой «Альтависты».
— Ты верила ему? — спросила я.
— Я верила тому, кто обещал мне место рядом с победителем.
Она усмехнулась, но глаза у неё были мокрыми.
— А он оказался просто человеком, который бил жену на празднике.
Алехандро отвернулся.
Я оставила в зале Сальгадо и начальницу аудита, поручив им опечатать рабочий кабинет и составить акт передачи машин. Беатрис попыталась пойти за сыном, но секретарь совета остановил её.
— Госпожа Ривас, резиденция также подлежит освобождению до утра.
— Вы не можете выгнать меня из моего дома!
— Это не ваш дом.
Она посмотрела на меня с ненавистью.
— Ты всё отняла у моего сына.
— Я отняла только то, что он взял не сам.
В клинику мы приехали через сорок минут. В коридоре пахло лекарствами и горячим пластиком от старого автомата с кофе. У палаты отца стояла медсестра с папкой на груди.
— Он ждал именно вас, — сказала она. — Но просил впустить ещё одного человека.
Я вошла одна.
Отец лежал под тонким покрывалом. Его правая рука дрожала, но пальцы всё ещё сжимали металлическую коробочку, ту самую, где он хранил первые документы «Альтависты».
— Папа.
Он повернул голову.
— Ты… пришла.
— Пришла.
— Он с тобой?
— Нет.
Отец с трудом улыбнулся.
— Хорошо.
Он передал мне коробочку. Внутри лежал нотариальный договор десятилетней давности.
Я прочитала первую страницу и почувствовала, как холод проходит по спине.
Землю у порта отец приобрёл не для компании. Он купил её на личные деньги, а затем передал мне вместе с контрольным пакетом, чтобы «Альтависта» никогда не зависела от чужих кредиторов. Алехандро знал об этом.
Он знал с самого начала.
Внизу стояла его подпись как свидетеля.
— Он видел этот договор? — спросила я.
Отец кивнул.
— Я нанял его проверить бумаги. Он был способным. Бедным. Гордился каждым песо.
— Почему ты не предупредил меня?
Отец закрыл глаза.
— Потому что ты смотрела на него так, как я когда-то смотрел на твою мать. Думал, любовь научит его быть лучше.
Я села рядом и сжала его холодную ладонь.
— Она не научила.
— Тогда научи себя не путать жалость с любовью.
Эти слова больно ударили сильнее любой пощёчины.
У двери появился Алехандро. Я не услышала, как он вошёл.
— Я не знал, что вы всё помните, — сказал он отцу.
Отец повернул к нему лицо.
— Я помню твою подпись.
Алехандро остановился.
— Я хотел заслужить это место.
— Ты хотел владеть тем, что тебе доверили.
— Я любил Валерию.
— Возможно. Но ты любил и то, что получал рядом с ней. Эти вещи не равны.
Алехандро опустился на стул у стены.
— Я могу вернуть деньги.
— Можешь, — сказала я. — Если продашь всё, что купил за них.
Он посмотрел на меня.
— Дом?
— Дом.
— Машины?
— Машины.
— Счета Камиллы?
— До последнего песо.
Он сжал ладони.
— А если я подпишу признание?
— Совет не будет передавать дело в прокуратуру, если аудит подтвердит добровольный возврат и ты не попытаешься скрыть ни одного перевода. Но это не сделка о прощении.
— Ты хочешь уничтожить меня.
— Нет. Я хочу, чтобы ты впервые прожил жизнь без декораций.
Он смотрел на меня долго.
— Ты правда никогда не любила меня за то, что я сделал?
Я вспомнила его треснувшую ручку, дешёвую рубашку, первые ночи над расчётами. Вспомнила, как он держал меня за руку в день, когда отец перестал говорить. Вспомнила и третий удар.
— Я любила мужчину, которого ты показывал мне тогда. Потом ты сам решил стать другим.
Алехандро подписал документы в палате, на складной металлической папке. Рука у него дрожала, но он не пытался прикрыть подпись.
Камилла получила уведомление о расторжении всех договоров. Она вернула колье и уехала до рассвета, оставив на столе записку Сальгадо: «Я отвечу за то, что знала. Но не за то, чего не знала».
Беатрис отказалась покидать дом, пока охрана не показала ей выписку из реестра. Тогда она забрала только коробку с семейными фотографиями и туфельную пару из шкафа. Перед уходом она остановилась передо мной.
— Ты могла сказать всё раньше.
— Могла.
— Почему не сказала?
— Потому что хотела, чтобы меня любили без имени отца.
Беатрис посмотрела на сына, стоявшего в коридоре с одной дорожной сумкой.
— А он любил?
Я не ответила.
Через два дня состоялось заседание совета. Я не сидела во главе стола. Я попросила поставить перед собой тот самый тортовый нож, который нашли в коробке с вещами после банкета. На его рукояти оставалась засохшая полоска красного крема.
Сальгадо зачитал решение об окончательном снятии Алехандро. Начальница аудита сообщила, что все переводы подтверждены. Его доля в личных счетах была направлена на возврат средств, а дом и три автомобиля вернулись компании.
Алехандро пришёл без адвоката.
Он положил на стол три ключа.
— Я подписал всё, — сказал он.
— Знаю.
— Ты оставишь мне должность консультанта после проверки?
— Нет.
— Даже если я верну каждый песо?
— Деньги вернутся компании. Доверие — нет.
Он кивнул, словно ожидал именно этого.
— А что будет с нами?
Я достала из папки заявление о расторжении брака.
Он не коснулся бумаги.
— Ты подготовила его ещё до вечера в отеле?
— Нет. После третьего удара.
— Почему именно после третьего?
Я посмотрела на его руку.
— Первый я объяснила бы злостью. Второй — страхом. Третий ты нанёс, когда уже видел, что все смотрят.
Он прикрыл глаза.
— Мне жаль.
— Я верю, что тебе жаль.
Он поднял голову.
— И этого недостаточно?
— Для сожаления — достаточно. Для возвращения — нет.
Он подписал бумаги.
После заседания я поехала к отцу. Он уже спал, а на тумбочке лежала металлическая коробочка с договором на землю у порта. Я раскрыла её и увидела под документами старую ручку с треснувшим колпачком — ту, которой Алехандро подписал первый устав.
Я не выбросила её.
Я отнесла ручку в архив и положила рядом с актом о передаче трёх машин и решением совета. Пусть там останется не как память о муже, а как доказательство того, что однажды он действительно стоял у начала компании.
Только не у её вершины.
На следующий день на парковке «Альтависты» механик снял с спортивной машины номер с именем Риваса. Под ним обнаружилась заводская табличка с другой надписью: «Собственность группы до полного расчёта».
Я провела пальцем по холодному металлу и услышала за спиной голос отца по телефону:
— Дочь, что ты сделаешь с землёй у порта?
Я посмотрела на три ключа, лежавшие у меня на ладони.
— Построю там место, где никто не сможет купить себе право унижать других.
И впервые эта фраза была не обещанием ему — она была подписью под моей собственной жизнью.
Пропустили начало?
