ЧАСТЬ 4

Я приехала в клинику через сорок минут.

Марина Сергеевна сидела рядом со мной в приёмной, положив ладонь на моё запястье. На стене бесшумно двигалась стрелка часов. Каждый её щелчок отдавался у меня в висках.

Врач поставил перед нами небольшой планшет.

— Запись была сделана во время консультации Виктории, — объяснил он. — Она случайно оставила устройство включённым. Разговор сохранился полностью.

Я нажала воспроизведение.

Сначала раздался голос Виктории.

— Если Елена не подпишет бумаги, Артём должен надавить сильнее.

Потом голос Артёма:

— Она испугается и уступит.

— А если нет?

— Тогда объявим её неуравновешенной. Врач из нашей клиники подпишет заключение.

Я выключила запись.

В кабинете стало тихо.

— Кто этот врач? — спросила я.

Марина Сергеевна посмотрела на специалиста.

— Доктор Белецкий. Он уже дал показания следствию.

Я закрыла глаза.

Мне было трудно осознать, что люди, которым я улыбалась за праздничным столом, заранее обсуждали, как лишить меня дома, денег и права говорить правду.

Телефон Артёма начал звонить ещё до того, как мы вышли из клиники.

Сначала звонил его адвокат.

Потом бухгалтер компании.

Затем Виктория.

Я не отвечала.

На шестой звонок Марина Сергеевна всё-таки подняла трубку.

— Говорите.

Из динамика донёсся резкий мужской голос:

— Вы не понимаете, какую ошибку совершаете. Если дело дойдёт до суда, репутация Елены тоже пострадает.

— Это угроза? — спросила адвокат.

— Это предупреждение.

— Тогда оно записано.

Она отключилась.

В тот вечер Артём впервые услышал собственные слова со стороны.

Запись включили в отделении полиции, где он сидел за стеклом переговорной комнаты. Я находилась в соседнем помещении и видела его через жалюзи.

— Ты завтра извинишься перед моей матерью.

— Я не буду жить с ней.

— Тогда я заставлю тебя.

После удара его голос произнёс: «Всё твоё принадлежит мне».

Артём слушал, опустив голову.

Когда запись закончилась, следователь спросил:

— Вы узнаёте свой голос?

Он поднял глаза.

— Я был зол.

— Но вы это сказали?

Артём долго молчал.

— Да.

Это было первое честное слово, которое я услышала от него за несколько лет.

Через два дня я вернулась домой в сопровождении полицейского, чтобы забрать вещи.

Спальня выглядела так, будто из неё вынули воздух. На стороне Артёма осталась смятая подушка. В шкафу висели пустые плечики. На туалетном столике лежала моя фарфоровая пудреница с треснувшей золотой застёжкой.

Я взяла её в ладонь.

Когда-то бабушка сказала, что настоящая ценность вещи не в том, сколько она стоит, а в том, сколько раз она помогала тебе вспомнить себя.

Я положила пудреницу в сумку и ушла.

Через три недели суд избрал Артёму ограничение на приближение ко мне. Его счета заморозили. Проверка подтвердила незаконные переводы, поддельные документы и участие Виктории. Доктор Белецкий потерял лицензию, а бухгалтер компании согласился сотрудничать со следствием.

Я не присутствовала на каждом заседании.

Мне больше не нужно было доказывать свою боль тем, кто уже увидел документы.

Дом остался за мной, но я продала его через два месяца. Слишком много комнат хранили его голос.

Мы с дочерью Полиной переехали в небольшой город у озера. Наш новый дом был простым: две спальни, узкая кухня и крыльцо, на котором по утрам пахло мокрым деревом.

Полина долго рисовала только дома без окон.

Однажды в ноябре она принесла мне рисунок. На нём были мы вдвоём, жёлтая лампа и большое синее небо.

— Здесь есть дверь, — сказала она. — Но она открытая.

Я обняла её.

— Мне нравится.

— Ты теперь не боишься?

Я подумала.

— Иногда боюсь. Но теперь страх не решает за меня.

Я устроилась в небольшую фирму, которая помогала женщинам разбираться с финансовыми документами. По вечерам мы с Полиной готовили суп, спорили из-за музыки и раскладывали счета на кухонном столе.

Я снова начала спать с закрытыми шторами.

Снова стала покупать яркую помаду.

Снова научилась смеяться, не прислушиваясь к шагам в коридоре.

В декабре пришло письмо от Артёма.

Он писал, что осознал ошибки.

Что Виктория разрушила нашу семью.

Что он готов пройти лечение.

В конце стояло: «Дай мне возможность всё исправить».

Я перечитала письмо один раз и ответила коротко:

«Исправлять нужно не мою жизнь. Живи с последствиями своих решений. Больше мне не пиши».

Я не почувствовала торжества.

Только тишину.