ЧАСТЬ 4
— Что значит «не только деньгами»? — спросила я.
В трубке шелестели бумаги.
— Сегодня утром ваш супруг принёс заявление на продажу дома. К нему была приложена доверенность с вашей подписью.
У меня перехватило дыхание.
— Я ничего не подписывала.
Юлиан резко поднял голову.
— Это ошибка банка.
— Сотрудница сказала, что подпись поддельная, — продолжила я. — И что покупатель должен приехать завтра.
Софья Андреевна отступила от сына, будто он мог обжечь.
— Юлиан…
— Я собирался всё исправить! — крикнул он. — Я не собирался вышвыривать вас на улицу.
— Ты уже выставил дом на продажу.
— Я хотел получить свою долю и уехать. Ты думаешь, мне легко жить здесь? Каждый день крики, бутылки, бессонные ночи…
— Тебе было трудно жить рядом с детьми, — сказала я. — Мне было трудно жить вместо тебя.
Девочки заплакали одновременно. Один плач был тонким и прерывистым, второй — хриплым, обиженным. Юлиан вздрогнул и закрыл уши.
Я посмотрела на него.
— Вот твоя свобода. Покажи, что умеешь с ней делать.
Он не понял.
— Что?
— Возьми одну дочь. Покорми. Поменяй подгузник. Уложи. Без меня рядом.
Юлиан нервно рассмеялся.
— Ирина, сейчас не время для игр.
— Я не играю.
Софья Андреевна подошла к нему и сказала:
— Иди к Лизе.
— Мам, я не знаю, что делать.
— Ты отец. Тебе же велели вести себя как отец.
Эта фраза вернулась к нему, как брошенный камень.
Юлиан вошёл в детскую. Его дочь лежала в кроватке, размахивая руками. Он наклонился, но взял её слишком резко. Она заплакала громче.
— Поддерживай шею, — сказала я.
— Я знаю.
— Нет. Не знаешь.
Он поправил руки. Малышка продолжала плакать, а его лицо становилось всё более растерянным.
— Где смесь?
— В верхнем шкафу. Бутылочка с жёлтой крышкой.
— Какая температура?
— Тридцать семь градусов.
Он посмотрел на меня.
— Ты всё это помнишь?
— Я помню всё. Даже то, что ты никогда не спрашивал.
Юлиан согрел смесь, сел на край стула и поднёс бутылку к губам дочери. Она отвернулась.
— Почему она не ест?
— Ты держишь бутылку слишком низко.
Он поправил угол. Девочка наконец начала сосать. Юлиан смотрел на неё, будто впервые видел не обязанность, а живого человека.
В коридоре Денис прислал фотографию расписки и сообщение: «Я готов подтвердить всё письменно». Банк заморозил продажу дома до проверки документов. Покупатель отменил сделку, а сумма с общего счёта, которую Юлиан ещё не успел вывести, осталась заблокированной.
Но это не возвращало украденные месяцы.
На следующий день Юлиан собрал вещи. Не потому, что я выгнала его, а потому, что он сам понял: прежнего места в этой квартире у него больше нет.
— Я буду приезжать к девочкам, — сказал он.
— Только по расписанию.
— Ты хочешь наказать меня?
— Нет. Я хочу, чтобы им не приходилось ждать, появишься ты или нет.
Он кивнул.
— Я продам лодку.
— Зачем?
— Чтобы вернуть деньги на счёт.
— Верни. Потом поговорим о доверии.
Он действительно продал лодку. Вернул деньги, оплатил четыре месяца расходов на детей и подписал новый договор аренды небольшой квартиры рядом с домом. Вера исчезла из его жизни ещё до того, как он вернулся; она написала мне короткое письмо и призналась, что не знала о его семье. Я не ответила.
Денис пришёл через неделю и положил на стол оригинал расписки.
— Я должен был сказать раньше.
— Почему не сказал?
— Он был моим другом.
— А я была его женой.
Денис опустил глаза.
— Теперь я понимаю разницу.
Я не стала превращать его в героя. Он просто сделал то, что должен был сделать с самого начала.
Софья Андреевна приезжала каждую среду. Она не оправдывала сына и не просила меня сохранить семью.
Однажды она принесла вязаные чепчики и долго стояла у кроваток.
— Я думала, что воспитала доброго человека, — сказала она.
— Вы воспитали человека, который может ещё научиться быть добрым, — ответила я. — Но учиться должен он сам.
Юлиан учился медленно. Сначала он приезжал на час и всё время спрашивал, где лежит нужная вещь. Потом начал записывать кормления в отдельную тетрадь. Он научился различать плач голода и плач усталости, перестал звонить мне по каждому пустяку и однажды сам заметил, что у Лизы поднялась температура.
Это не отменяло поддельной доверенности.
Не отменяло четырёх дней в доме отдыха.
Не отменяло того, что он мечтал о моём крахе, чтобы получить удобный выход.
Но дети не должны были расплачиваться за его трусость.
Через несколько недель он пришёл к нам вечером. В руках у него была не рыба и не дорогой подарок, а прозрачная папка.
— Я принёс документы из банка, — сказал он. — Продажа отменена. Доверенность признана недействительной. Я написал заявление, что действовал один.
— Зачем ты говоришь это мне?
— Потому что раньше я думал только о том, как спрятать последствия. Теперь хочу хотя бы не прятать их от тебя.
Я взяла папку, проверила подписи и положила её рядом с жёлтой тетрадью.
— Это не возвращает доверие.
— Знаю.
— И не возвращает брак.
Он кивнул.
— Знаю.
Из детской донёсся короткий всхлип. Юлиан сразу поднялся.
— Можно я?
Я посмотрела на часы.
— У тебя двадцать минут до кормления.
Он вошёл в комнату, включил маленький ночник и поднял Лизу. В этот раз поддержал её шею правильно. Потом сел, поставил бутылочку под нужным углом и стал ждать, пока она начнёт пить.
Я наблюдала из коридора.
Не как жена.
Как мать, которая проверяет, безопасно ли рядом с её детьми.
Юлиан поднял глаза.
— Ирина, она держит меня за палец.
— Не двигайся. Она сама отпустит.
Он улыбнулся, но не ответил.
Вторая девочка заворочалась в кроватке. Юлиан не бросил первую, не растерялся и не позвал меня. Он свободной рукой достал вторую бутылочку, которую заранее поставил на подогрев.
Я увидела на его запястье тонкую красную полоску от ремня сумки. Той самой, с которой он уехал четыре дня назад.
Теперь в ней лежали подгузники, запасная смесь и маленькая аптечка.
Не обещания.
Только необходимые вещи.
Лиза закончила есть и крепко сжала его палец.
Юлиан прошептал:
— Я здесь.
Я не сказала ему, что этого пока мало.
Я просто поправила угол бутылочки и ответила:
— Держи ровно. Они больше не будут ждать тебя у пустой кроватки.
