ЧАСТЬ 4
Я перечитала сообщение трижды, хотя смысл был ясен с первого раза.
За окном Шон спускался по лестнице. Его шаги гулко отдавались в подъезде, будто он всё ещё имел право занимать собой весь дом.
Вера забрала телефон.
— Не отвечайте.
— Кто это прислал?
— Сейчас выясним.
Олег подошёл к окну и приоткрыл занавеску.
— Его машина не уехала.
Шон стоял у ворот и разговаривал по телефону. Он жестикулировал, размахивал рукой, потом резко обернулся на наши окна.
Мой телефон зазвонил.
— Елена, — сказал он, — ты совершила ошибку.
— Ты уже говорил.
— Ты не знаешь, что у меня есть.
— Зато я знаю, что у меня есть доказательства.
— Вера тебя подставит. Алекс врёт. Нэнси истеричка. А ты просто мстишь мне за то, что я захотел перемен.
Я посмотрела на латунный таймер. Он лежал на столе, его стрелка застыла на семи минутах.
— Перемены не требуют поддельной подписи.
— Ты разрушишь всё, что мы строили.
— Ты уже разрушил.
Я отключилась.
Через десять минут позвонил адвокат Шона. Он говорил уверенно, пока Вера не назвала номера документов и даты переводов.
— Мы готовы обсудить мирное соглашение, — сказал он.
— Обсуждать нечего, — ответила Вера.
— Вашей клиентке невыгоден скандал.
— Моей клиентке невыгодно только одно: снова поверить вашему доверителю.
— Вы понимаете, что дело может затянуться?
— Пусть затягивается. Дом не уйдёт.
Адвокат замолчал.
— Шон не подпишет добровольно.
— Тогда подпишет по решению суда.
Он отключился первым.
Нэнси всё ещё сидела на кухне. Её тушь размазалась, золотая застёжка сумочки была расстёгнута.
— Я не знала, что он так далеко зайдёт, — сказала она.
— Но знала о романе.
— Да.
— И знала, что он хочет использовать эту неделю.
— Да.
— Тогда не говори, что не знала ничего.
Она подняла на меня глаза.
— Ты можешь меня простить?
Я устала настолько, что даже злость стала тяжёлой.
— Когда-нибудь, может быть. Но это не означает, что я впущу тебя обратно в свою жизнь.
На следующий день мы поехали в банк. За стеклянной дверью пахло мокрыми пальто и бумагой. Шон уже был там.
Он стоял перед сотрудницей и говорил громко:
— Моя жена действует под давлением.
— Я действую сама, — сказала я.
Он повернулся.
— Елена, последний шанс.
— У тебя был восемнадцать лет.
Вера положила на стойку папку. Сотрудница банка посмотрела на документы, потом на Шона.
— Операция приостановлена. Доступ к совместному счёту заблокирован до выяснения обстоятельств.
— Вы не имеете права!
— Имеем, — спокойно сказала сотрудница.
Шон ударил ладонью по стойке. Маленький пластиковый держатель для ручек подпрыгнул.
Я вздрогнула не от страха, а от узнавания. Именно так он стучал по столу, когда хотел заставить меня согласиться.
В этот момент Вера включила запись с телефона.
— После недели она сама будет выглядеть виноватой, — произнёс голос Шона.
Его лицо изменилось.
Он услышал себя со стороны.
Не мои обвинения. Не слова Веры. Себя.
— Это вырвано из контекста, — сказал он.
— В каком контексте ты планировал украсть дом? — спросила я.
Он открыл рот, но ответа не нашёл.
Через две недели суд запретил Шону распоряжаться домом и средствами мастерской. Экспертиза подтвердила подделку моей подписи. Следствие установило, что фирма была создана для вывода денег, а человек, чьё имя стояло в документах, оказался подставным владельцем.
Оказалось, это был бывший деловой партнёр Шона, который давно уехал из страны и числился умершим в старых документах. Шон использовал его данные, потому что был уверен: никто не станет проверять мёртвого.
Проверили.
Нэнси заключила соглашение со следствием и вернула часть денег, которые Шон переводил ей. Алекс съехал от неё ещё до первого заседания. Он не стал героем и не просил благодарности. Просто однажды оставил у моей двери пакет с копиями всех записей.
Внутри лежал короткий листок: «Простите, что понял слишком поздно».
Я не ответила.
Через месяц Шон попросил встретиться.
Мы сидели в маленьком кафе возле суда. Между нами стояла чашка чая, но я не прикоснулась к ней.
— Я могу вернуть всё, — сказал он.
— Ты не можешь вернуть годы.
— Я любил тебя.
— Возможно.
— И ты меня любила.
— Да.
Он посмотрел на меня, будто это признание должно было открыть дверь обратно.
— Тогда почему ты так легко отказываешься?
Я провела пальцем по краю чашки.
— Я не легко отказываюсь. Я долго держалась за человека, которого уже не было.
Он попросил дать ему шанс.
Я отказала.
Не громко. Не с торжеством.
Просто отказала.
Через три месяца я переехала в соседний город. Сняла небольшую квартиру над книжным магазином. Утром поднималась по узкой лестнице, слышала, как внизу открывают ставни, и впервые за много лет просыпалась без желания проверить чужой телефон.
Мастерскую мы с Олегом сохранили. Я занялась заказами и бухгалтерией, которую раньше делала тайком по ночам. На стене у моего стола висел детский рисунок племянницы: дом, солнце и женщина с огромными жёлтыми сапогами.
— Это ты, — объяснила она.
— Почему сапоги такие большие?
— Чтобы ты могла уйти куда угодно.
Я засмеялась. Потом заплакала. Она обняла меня и не стала спрашивать почему.
Первый снег выпал в ноябре.
Я шла домой с пакетом яблок, когда телефон снова зазвонил. На экране высветилось имя Шона.
Я не ответила.
Пришло сообщение: «Я изменился. Я знаю, что заслужил наказание, но всё ещё люблю тебя. Давай начнём сначала».
Я прочитала его у подъезда, где пахло мокрым камнем и корицей из магазина напротив.
Потом написала: «Я начала сначала. Без тебя».
И заблокировала номер.
Дома я поставила на плиту чайник. В кухне было тихо. Не тревожно — просто тихо.
На подоконнике лежал латунный таймер в форме груши. Я отнесла его мастеру, и тот заменил сломанный механизм. Теперь он снова отсчитывал минуты ровно, без внезапных щелчков и остановок.
Я завела его на семь минут.
Не для Шона.
Для пирога с яблоками, который обещала племяннице.
Когда таймер зазвонил, я не вздрогнула. Просто выключила его и открыла окно.
Снег ложился на подоконник, белый и спокойный. Внизу звенел колокольчик книжного магазина, а где-то далеко человек, который когда-то называл себя моей семьёй, учился жить с последствиями своих решений.
Я больше не спасала его.
Я спасла себя.
Таймер продолжал идти.
Пропустили начало?
