ЧАСТЬ 4

Я развернула второй документ прямо на полу кабинета директора.

Райан сделал шаг ко мне.

— Клэр, пожалуйста.

Я подняла глаза.

— Ты семь лет говорил мне, что у Эммы нет никаких документов, кроме свидетельства о рождении.

— Я боялся.

— Чего?

— Что ты узнаешь правду и заберёшь её у меня.

На листе стояла печать нотариуса. Это было заявление о признании отцовства, подписанное Райаном ещё до рождения Эммы. Но рядом имелась другая бумага — письменный отказ от прав на ребёнка, который он подал за неделю до родов.

Я перечитала строки дважды.

Райан не был её биологическим отцом.

Трэвис стоял неподвижно, будто его пригвоздили к полу. На его чёрной жилетке блестела металлическая застёжка, а под пальцами он сжимал ремешок Эмминого рюкзака.

— Это ты? — прошептала я.

Он не ответил сразу.

В кабинете тикали часы над дверью. Каждая секунда ударяла по мне тяжелее предыдущей.

Райан закрыл лицо ладонью.

— Я узнал до свадьбы, — сказал он. — Твоя мать попросила меня не говорить. Она сказала, что Трэвис уедет и никогда не вернётся.

— Ты знал?

Трэвис посмотрел на меня.

— Я узнал семь лет назад, когда твоя мама пришла ко мне в мастерскую. Она сказала, что ты думаешь, будто Райан — отец Эммы. Я хотел поговорить с тобой, но она остановила меня.

— Почему?

— Потому что у неё была болезнь сердца. Она боялась, что правда разрушит твою свадьбу и оставит тебя одну с ребёнком. Она сказала, что Райан обещал любить Эмму как свою.

Я повернулась к Райану.

— Ты обещал?

— Я любил её.

— Нет. Ты любил то, что она давала тебе.

Оуэн стоял у стены, мокрые рукава его пальто оставляли тёмные пятна на штукатурке.

— Он использовал счёт Эммы не только для денег, — сказал он. — В документах указано, что при смене опекуна средства переходят под контроль биологического родителя.

Я медленно посмотрела на Трэвиса.

Райан опустился на стул.

— Я собирался вернуть всё после сделки.

— Какой сделки?

— Я должен был продать долю в компании. Но проверка началась раньше. Если бы я уехал с Эммой, я получил бы доступ к счёту и исчез.

— А меня ты бы оставил здесь?

— Я хотел забрать и тебя.

— Ты подделал мою подпись.

— Иначе ты бы не поехала.

Эта фраза сказала обо всём больше, чем признания Оуэна.

Директор нажал кнопку внутреннего телефона и попросил вызвать охрану. Трэвис положил ладонь мне на плечо, но я отступила. Мне нужно было стоять самой, даже если ноги подкашивались.

Эмма сидела у медсестры на кушетке, прижимая к груди свой латунный свисток. Увидев Трэвиса, она протянула к нему руку.

— Ты ведь не уйдёшь?

Он опустился перед ней.

— Нет, если ты сама не попросишь.

— Ты мой папа?

Он посмотрел на меня.

Я кивнула, хотя внутри всё ещё слышала голос матери, которой уже не могла задать ни одного вопроса.

— Да, — сказал Трэвис. — Но я не знал, что ты готова меня так назвать.

Эмма обняла его за шею.

Райан отвернулся.

Я думала, что худшим будет узнать о деньгах, поддельной подписи и попытке увезти ребёнка. Но вечером Оуэн сообщил мне ещё одну вещь: Райан не украл деньги один.

Его начальник, Говард Кин, заставлял его переводить средства и угрожал расправиться с Эммой, если Райан заговорит. Именно Говард прислал Оуэну адрес автовокзала и потребовал привезти девочку туда.

Райан не был невиновен. Он сам выбрал ложь, сам подделал документы и сам схватил меня за руку. Но он боялся не пустоты. Он боялся человека, который уже знал школьный адрес.

Я не простила его.

Но я не позволила ему стать единственным виновным в этой истории.

На следующий день мы с Оуэном передали документы в службу защиты детей и финансовую комиссию. Райан потерял должность, доступ к счетам и право единолично решать, где находится Эмма. Говарду пришлось отвечать за угрозы и хищения, когда другие сотрудники подтвердили слова Оуэна.

Райан пытался связаться со мной через мать, через друзей, через короткие записки, которые возвращались нераспечатанными. В одной он написал, что хотел быть отцом.

Я сохранила её, но не ответила.

Быть отцом — это не записать ребёнка на счёт.

Не спрятать свидетельство в шкафу.

Не послать чужого человека к школьным воротам.

Трэвис не требовал, чтобы Эмма сразу называла его папой. Он приходил на встречи с психологом, приносил ей книги о космосе и каждый раз спрашивал разрешения обнять её.

Однажды вечером мы сидели в мастерской. Пахло маслом, горячим металлом и мятным чаем, который Трэвис всегда заваривал слишком крепким. На стене висел разобранный двигатель, а Эмма раскладывала на верстаке детали от старого радиоприёмника.

— Мне нужен новый футляр для свистка, — сказала она.

— Сделаем, — ответил Трэвис.

— Не из кожи. Из металла.

— Чтобы не порвался?

— Чтобы его было видно.

Я посмотрела на неё.

— Зачем?

Эмма подняла подбородок.

— Чтобы все знали, что я умею звать помощь.

Трэвис достал из ящика тонкую латунную пластинку и положил рядом с ней маленький молоток.

— Тогда сама выберешь рисунок.

Она нарисовала на металле ракету, звезду и три точки. Потом протянула молоток Трэвису.

— Бей ровно.

— Я всегда бью ровно.

— Нет, — возразила она. — Когда ты злишься, сильнее.

Он улыбнулся, но взгляд его стал серьёзным.

— Ты права.

Я достала из сумки мамино письмо. Бумага уже согнулась по краям от того, сколько раз я перечитывала её. В последней строке мама написала: «Если однажды Эмма спросит, кто её отец, не отвечай за неё. Дай ей самой выбрать, кому доверять».

Я думала, что это письмо было признанием моей матери.

Оказалось, это было её последним решением не распоряжаться чужой жизнью.

Эмма закончила рисунок и прижала латунную пластинку к груди.

— Мама, а можно я завтра сама пойду с Трэвисом до школы?

Я посмотрела на человека, который семь лет стоял рядом, не зная, имеет ли право назвать себя отцом.

— Можно, — сказала я. — Но свисток берёшь с собой.

— Я знаю.

Трэвис закрепил пластинку на новом футляре. Молоток звякнул о металл, и на нём проступили три чёткие точки.

Эмма надела свисток на шею, подняла его к губам и спросила:

— А если я позову, вы оба придёте?

Трэвис посмотрел на меня.

— Мы уже идём.