ЧАСТЬ 4
За дверью стоял мужчина в тёмной шапке и мокрых ботинках. Он был худым, серым от усталости и держался за стену так, будто ноги могли подвести его в любую секунду.
Кейли узнала его не по лицу.
По голосу.
Она слышала его на старом телефонном сообщении, которое Эван оставил ей на двенадцатилетие и которое потом исчезло из её телефона. Трэвис сказал тогда, что запись случайно стёрлась.
— Эван? — прошептала она.
Мужчина кивнул.
Дуэйн шагнул вперёд, заслонив внучку плечом.
— Где врач?
— В больнице, — ответил Эван. — Но я сбежал.
— Ты лежишь в больнице с тяжёлой болезнью и сбежал на школьный праздник? — спросила я.
— Я узнал, что письмо дошло. И понял, что если снова буду ждать разрешения, то опять исчезну из её жизни.
Трэвис сжал папку.
— Ты не должен был приезжать один.
— А ты не должен был прятать от неё мои письма.
Кейли резко повернулась к мужу.
— Какие письма?
В спортзале за нашими спинами всё ещё стояли люди. Никто не расходился. Даже тренер Мелисса держала дверь открытой, словно боялась, что любое движение разрушит эту хрупкую правду.
Трэвис посмотрел на меня.
— Их было четыре.
— Четыре? — голос Кейли сорвался.
— Первое пришло два года назад. Потом ещё три. Он писал о тебе, о твоих играх, о том, что видел фотографии в школьной газете. Я не отдавал их, потому что в каждом письме он просил встретиться, но ни разу не объяснял, почему исчез на шесть лет.
Эван опустил голову.
— Я не мог объяснить, пока не перестал быть человеком, который разрушает всё вокруг.
— Ты употреблял наркотики? — спросила Кейли.
— Да.
Она вздрогнула, но не отступила.
— И теперь решил, что достаточно просто появиться?
— Нет. Я решил, что должен получить право услышать твой ответ. Даже если ты скажешь, чтобы я ушёл.
Трэвис протянул Кейли папку.
— Я хотел отдать письма после церемонии. Думал, так будет мягче.
— Ты всегда думаешь, что знаешь, что для меня мягче.
Он кивнул.
— Я ошибался.
Это было не красивое признание. В нём не было оправдания, и от этого оно прозвучало тяжелее.
Кейли взяла папку. Первый конверт был измят по краям, второй пах лекарствами, третий распался у сгиба. На каждом стояло её имя.
— Почему ты не пошёл со мной сегодня? — спросила она Трэвиса.
— Потому что думал: если займу место рядом с тобой, Эван окончательно исчезнет. А потом понял, что он уже исчезал сам. И что ты имеешь право выбрать, кто будет рядом.
Эван сделал шаг.
— Я не хочу забирать у тебя Трэвиса.
— Ты не можешь его забрать, — ответила Кейли. — Но и делать вид, будто ничего не случилось, я не стану.
Он принял эти слова, как принимают лекарство, которое жжёт горло.
Дуэйн постучал тростью по полу.
— В больницу. Немедленно. Тебе нельзя стоять здесь.
— Я хотел только увидеть, как она выходит на площадку.
— Ты увидел, — сказал отец. — Теперь дай ей возможность решить, что делать дальше.
Эван посмотрел на Кейли.
— Я могу уйти.
— Нет, — сказала она. — Ты поедешь с нами. Но не ко мне домой. В больницу.
Он закрыл глаза, и его плечи дрогнули.
Мейсон, всё это время прятавшийся за моей рукой, вдруг протянул ему бутылку воды.
— Вам надо пить. Вы совсем белый.
Эван взял бутылку обеими руками.
— Спасибо.
— Я Мейсон.
— Я знаю.
Мальчик нахмурился.
— Откуда?
— Из писем. Твой отчим рассказывал, что ты строишь мосты из кубиков и сердешься, если их трогают.
Мейсон посмотрел на Трэвиса.
— Ты читал ему обо всех нас?
— Да.
— Тогда он не совсем чужой.
Эти простые слова заставили Трэвиса отвернуться. Я увидела, как он провёл ладонью по лицу, стараясь удержать себя.
В больнице нас встретила врач из телефонного разговора. Она была невысокой женщиной с красной папкой под мышкой.
— Эван, вы подписали отказ от лечения, но анализы ухудшились. Вам нужна процедура сегодня.
— Я согласен.
— И на присутствие Кейли?
Он посмотрел на дочь.
— Только если она сама этого хочет.
Кейли кивнула.
— Хочу. Но сначала вы всё расскажете. Без пропусков.
В палате стоял запах спирта и мятного мыла. На тумбочке лежал пластиковый браслет пациента, а под ним — фотография Кейли в форме, вырезанная из школьной газеты.
Эван рассказал всё: о долгах, о сорванном лечении, о ночи, когда он понял, что оставил дочь одну в квартире без еды; о том, как подписал отказ от родительских прав, потому что боялся однажды причинить ей вред. Он не называл себя жертвой. Не просил пожалеть.
— Я думал, что исчезновение будет добром, — сказал он. — Но добро без объяснений похоже на предательство.
Кейли слушала, сцепив пальцы.
— Почему ты не написал мне раньше напрямую?
— Потому что Трэвис сказал, что ты не готова.
Она повернулась к мужу.
— Ты сказал ему это?
— Да. Когда тебе было одиннадцать. Ты каждый вечер плакала после его звонка. Я попросил его не звонить, пока ты сама не спросишь.
— Но я спрашивала.
— А я решил, что ты спрашиваешь не о нём, а о том, почему он тебя бросил. Я хотел сначала дать тебе устойчивость.
Кейли встала.
— Вы оба говорили, что защищаете меня. А на самом деле просто держали все двери закрытыми.
Трэвис подошёл к ней, но остановился на расстоянии.
— Что я могу сделать?
— Ничего сегодня. Просто не уходи, когда я злюсь.
— Не уйду.
— И не выбирай за меня.
— Не буду.
Эван протянул руку. Кейли долго смотрела на неё, затем взяла. Через секунду другой рукой она нашла ладонь Трэвиса.
Так они сидели втроём, неловко и неподвижно, будто учились новой геометрии семьи.
Дуэйн остался у стены. Его ореховая трость стояла рядом, прислонённая к стулу.
— Дедушка, — позвала Кейли.
— Да, внучка?
— На следующем матче ты опять пойдёшь со мной.
— Если объявят мой номер, я потребую оркестр.
Она впервые за вечер улыбнулась.
Трэвис тихо сказал:
— А я могу идти рядом?
Кейли посмотрела на него.
— Рядом — можно. Вместо него — нет.
— Я понял.
Эван закрыл глаза, когда медсестра ввела лекарство. Но перед тем как дверь палаты закрылась, он попросил Кейли принести школьную программу.
Она удивилась.
— Зачем?
— Хочу сохранить день, когда твой дедушка прошёл с тобой через весь зал. Я пропустил слишком много. Хотя бы этот момент должен быть у меня на бумаге.
Кейли достала из сумки смятую программу. На ней, возле номера семнадцать, стояла её собственная подпись — та самая, которую она поставила перед выходом на площадку.
Эван провёл пальцем по чернилам.
— Ты всегда так крепко подписываешься?
— Только важные вещи.
— Тогда подпиши ещё одну.
Он протянул ей чистый лист из больничного блокнота.
Кейли написала: «Мы поговорим завтра» — и передала ему.
Эван прижал лист к груди.
А на обороте программы Трэвис позже увидел короткую запись, сделанную рукой Кейли:
«Дедушка вывел меня на площадку. Папа дождался, пока я сама его позову».
И когда в коридоре снова раздался тук ореховой трости, Кейли подняла программу, словно это был самый важный счёт в её жизни.
Пропустили начало?
