ЧАСТЬ 4
Я перечитала сообщение дважды, а потом показала его Марте.
Она сразу перестала дышать так спокойно, как минуту назад.
— Никто никуда не едет, — сказала она.
Джулиан вскочил.
— Что там?
— Сядь, — приказала Марта.
— Это моя дочь!
— И именно поэтому вы сейчас не будете делать ни одного резкого движения.
Я набрала номер школьной охраны. Гудки тянулись мучительно долго.
— Начальная школа Святого Марка, слушаю вас.
— Это Клара Воронова. Проверьте, пожалуйста, где находится Лида Воронова и кто забирал её сегодня.
— Девочку забрала ваша няня в 15:20. Сейчас они дома, на втором этаже. Охранник у ворот.
Я посмотрела на Лиду. Она стояла рядом со мной, всё ещё прижимая к груди плюшевого кита.
Сообщение было ложью.
Но фотография была настоящей.
Марта передала снимок полицейскому, которого вызвала ещё до входа в дом. Через семь минут во двор въехали две машины. Джулиан ходил по кабинету, звонил адвокату, Виктории и кому-то из банка, но никто не отвечал.
— Позвони моему адвокату, — потребовал он у Марты.
— Он уже отказался от вашего дела.
— Что?
— Сказал, что не будет представлять человека, который скрыл от него запись о подделке документов и переводил деньги фонда на личные счета.
Джулиан схватил телефон.
— Виктория! — крикнул он. — Ответь мне!
На экране появилось сообщение. Виктория писала, что находится в аэропорту и возвращать деньги не собирается. Она приложила фотографию билета в Лондон.
Джулиан перечитал текст и швырнул телефон на стол.
Пластик треснул.
— Все против меня, — прошептал он.
— Нет, — ответила я. — Просто теперь никто не прикрывает тебя собой.
В 23:18 полицейские попросили его пройти в гостиную. Там, под большим портретом его отца, он впервые услышал собственный голос со стороны.
Следователь включил запись с гаража.
«Она всю жизнь думает, что занимается домом. Подделай подпись, а после вечера я заставлю её подписать оригиналы».
Джулиан стоял у камина, держась за край полки. На втором прослушивании он закрыл глаза.
— Это не так звучало, — сказал он.
— Именно так, — ответила я.
— Я был зол.
— Ты планировал это три месяца.
— Я хотел защитить компанию.
— От её владельца?
Он посмотрел на меня. В его глазах впервые не было презрения. Только страх.
— Клара, мы можем договориться.
— Нет.
— Я верну деньги.
— Это решит суд.
— Я расскажу всем, что ты скрывала от меня свою жизнь.
— Я не скрывала. Я просто перестала объяснять человеку, который всё равно не слушал.
Его увели в 23:46. Эвелина осталась в гостиной, сжимая золотой браслет. Она хотела сказать что-то, но я остановила её жестом.
— Не надо.
— Я не знала, — прошептала она.
— Вы знали достаточно, чтобы смеяться, пока я истекала кровью у раковины.
Она опустила глаза.
Когда дом опустел, я поднялась в кабинет. Папка с цифрой семь лежала на столе, а рядом — разбитая медная ласточка. Я достала её из кармана, но заметила, что одно крыло отломилось.
В спальне Джулиана уже не было его вещей. Пустые плечики покачивались в шкафу, на туалетном столике осталась только фотография, где мы стояли у моря. Я сняла рамку, перевернула её лицом к стене и впервые почувствовала не пустоту, а воздух.
Через три недели состоялось первое слушание. Джулиану предъявили обвинения в мошенничестве, подделке документов и незаконном использовании средств фонда. Павел признал вину и передал следствию переписку. Викторию задержали в аэропорту, а деньги фонда вернули через суд.
Я не приходила на заседания ради его наказания.
Я приходила, чтобы больше никогда не позволить ему назвать ложь правдой.
На одном из слушаний судья спросила:
— Госпожа Воронова, почему вы так долго молчали?
Я посмотрела на Джулиана. Он сидел рядом с адвокатом, постаревший за несколько недель.
— Я не молчала, — ответила я. — Я собирала доказательства и пыталась спасти семью. Потом поняла, что семью спасать не хочет только один человек.
После заседания он догнал меня у лестницы.
— Я всё ещё люблю тебя, — сказал он.
— Ты любил удобную версию меня.
— Мы можем начать сначала.
— Я уже начала.
В марте мы с Лидой переехали в Бруклин, в квартиру над маленькой мастерской. По утрам я открывала окна, слышала грохот поездов и варила кофе в старой медной турке. Днём возвращалась к проектам фонда. Мы начали строить первые дома по моим чертежам — светлые, с широкими окнами и комнатами, где ребёнку не нужно было бояться голоса взрослого.
Лида ходила в новую школу. Она рисовала многоэтажные дома, деревья и маленьких людей, держащихся за руки.
Однажды вечером она спросила:
— Мама, папа теперь правда не сможет забрать наш дом?
Я присела рядом с ней на ковёр.
— Нет, милая. Дом — это не тот, у кого больше денег. Дом — это место, где тебя не заставляют быть меньше, чем ты есть.
Она подумала и протянула мне рисунок.
На нём была чёрная птица с одним кривым крылом, но она летела выше всех домов.
— Это ты, — сказала Лида.
— Почему крыло сломано?
— Потому что ты всё равно летишь.
В июне пришло последнее письмо от Джулиана. Он писал, что прошёл лечение, что понял свои ошибки и что я обязана дать ему возможность увидеться со мной без адвокатов.
Я дочитала до конца, затем ответила всего одной фразой:
«С Лидой встречи будут проходить только по решению суда и в присутствии специалиста. Между нами больше нет личных разговоров».
Он позвонил через час.
Я не подняла трубку.
На следующий день курьер принёс маленькую коробку. Внутри лежала новая медная ласточка. Её крыло было припаяно, но след ремонта оставался заметен.
Я приколола её к синему, нет, к светлому льняному фартуку, который носила, когда готовила ужин для нас с Лидой. Потом мы вместе поставили на стол две тарелки.
Без хрусталя.
Без страха.
За окном шёл первый снег. Лида смеялась, пытаясь поймать снежинки ладонями, а я смотрела на маленькую птицу у себя на груди.
Она больше не напоминала мне о том, кем я была.
Она напоминала, что я вернулась к себе.
И на этот раз я не собиралась улетать одна.
Пропустили начало?
