ЧАСТЬ 4
— Вторая касается детей, — повторил голос из телефона. — Они были записаны как наследники фонда, если Маркус не объявится до их совершеннолетия.
Я не сразу поняла смысл услышанного.
В гостиной пахло воском и разбитым клюквенным напитком. Четверо детей стояли возле камина, а на ковре блестели осколки бокала.
— Что значит «наследники фонда»? — спросила я.
— То и значит, — ответил старик. — Мой отец создал семейный фонд после смерти вашей бабушки, Елена. В нём находятся акции, принадлежавшие вашей матери.
Я посмотрела на Патрисию.
— Моей матери?
Она кивнула.
— Твоя мать была моей двоюродной сестрой. После её смерти я должна была передать тебе документы. Но отец Маркуса выкупил долю и спрятал завещание.
Маркус резко повернулся к матери.
— Ты знала, что Елена имеет отношение к фонду?
— Знала. Не знала только, что твой отец заставит тебя выбрать деньги вместо неё.
— Я не выбирал!
— Ты сел в самолёт, — сказала Патрисия. — Этого было достаточно.
Голос в телефоне стал тяжелее.
— Маркус получил деньги за молчание. Но фонд принадлежит детям, если они существуют. Я думал, что беременность была выдумкой, пока сегодня не увидел фотографии.
Я почувствовала, как внутри поднимается холод.
— Какие фотографии?
— Те, что Елена отправляла на адрес вашей компании четыре года подряд. Их возвращали с пометкой «адресат не найден».
Маркус схватил край стола.
— Я их не видел.
— Потому что их получал мой секретарь, — сказал его отец. — Он подчинялся мне.
Виктория медленно сняла обручальное кольцо и положила его на крышку пианино.
— Ты привёз меня сюда, чтобы жениться и получить доступ к фонду?
— Нет.
— Тогда почему твой брачный договор запрещает мне задавать вопросы о детях?
Маркус смотрел на неё, и я увидела не раскаяние, а ужас человека, у которого одновременно рушатся деньги, имя и удобная версия прошлого.
Патрисия забрала бумаги со стола.
— Елена, фонд не требует, чтобы ты возвращалась в эту семью. Он требует только подтвердить происхождение детей.
— Чем?
— Свидетельством Гарольда. Документами. И генетической экспертизой.
Итан сжал рукав моего пальто.
— Мам, нам обязательно становиться частью их семьи?
Я опустилась перед ним на колени.
— Нет. Никто не сможет сделать вас частью чего-то без вашего согласия.
Маркус присел напротив, но остановился на расстоянии.
— Я не прошу называть меня папой.
— Хорошо, — сказала я. — Потому что это не просьба, которую можно получить за один вечер.
Он кивнул. У него дрожали руки.
— Тогда позволь мне хотя бы оплатить всё, что вы потеряли из-за меня.
— Ты не купишь восемь лет.
— Знаю.
— И не получишь право входить в их жизнь только потому, что твой отец испугался документов.
— Знаю.
Патрисия подошла к детям и остановилась перед Оливией.
— Можно я буду вашей бабушкой, если вы сами этого захотите?
Оливия посмотрела на меня.
— Не сегодня, — сказала она.
Патрисия улыбнулась сквозь слёзы.
— Это честный ответ.
Гарольд положил записную книжку рядом с медным жетоном.
— Елена, есть ещё одна вещь. В ту ночь Маркус не просто ушёл. Он оставил у твоего почтового ящика свой старый пропуск в компанию. Я видел, как он положил его под камень.
Я вспомнила тот камень. Утром его уже не было.
— Кто забрал пропуск?
Гарольд посмотрел на Маркуса.
— Он сам вернулся за ним через час. Но перед этим долго стоял у двери и слушал, как ты плачешь.
Маркус закрыл лицо ладонью.
Слова не отменяли поступка. Но они возвращали мне один кусок ночи, который восемь лет казался пустым.
Позже, когда дети уснули в гостевой комнате, я сидела в кабинете Патрисии и читала завещание моей матери. Она оставила мне не деньги, а право распоряжаться семейной долей фонда. А детям — защиту, которую нельзя было отменить ни одной подписью.
Маркус вошёл без пиджака. На запястье остался красный след от часов.
— Виктория уехала, — сказал он.
— Я видела.
— Отец лишил меня должности.
— Это не моя победа.
— Я понимаю.
Он положил на стол конверт. Не серый, не новый — плотный кремовый, с пятном от воды на углу.
— Это письмо, которое ты не получила.
Я не открыла его сразу.
— Почему отдаёшь сейчас?
— Потому что оно твоё. И потому что впервые мне нечем его заменить.
Внутри было всего несколько строк. Маркус писал, что хочет вернуться, но боялся отца и денег. Внизу стояла подпись, неровная, будто он писал в движущейся машине.
— Ты мог прийти без письма, — сказала я.
— Мог.
— Но не пришёл.
— Нет.
Я сложила лист.
— Я не прощу тебя сегодня.
— Я не буду просить.
— Завтра тоже не приходи к детям без моего согласия.
— Хорошо.
Он поднял глаза.
— А когда можно?
Я подумала о Ноа, который весь вечер защищал Патрисию, хотя не знал её. Об Итане, задававшем вопросы. О Софии, записавшей в блокнот все имена. Об Оливии и её тканевой лисе.
— Напиши им письмо. Не о деньгах. О том, что ты сделал и чего не сделал. Они сами решат, читать ли его.
— Я напишу.
— И подпиши своим именем. Не именем Рейнольдсов.
Маркус кивнул и вышел.
Утром дети нашли на пианино четыре одинаковых листа. Каждый был подписан отдельно.
Ноа прочитал первым. Итан отложил письмо. София спрятала своё в рюкзак. Оливия долго держала лист обеими руками, потом спросила:
— Мам, а если он правда хочет стать лучше?
Я посмотрела на дверь кабинета, где на столе лежали завещание, свидетельская книжка и медный жетон.
— Тогда это будет видно не по словам.
Оливия развернула письмо.
За окном вертолёт снова поднял снег, но никто не спешил к нему. На камине лежала маленькая тканевая лиса, а рядом — четыре листа с одним и тем же именем.
Оливия подняла глаза и сказала:
— Пусть сначала научится ждать.
