ЧАСТЬ 4
Аппарат замолчал так резко, что у меня заледенели пальцы.
Джульета прижала ладонь ко рту.
—Маттео?
Медсестра оттолкнула нас от кровати и позвала врача. В палате сразу стало тесно от белых халатов, металлических лотков и коротких команд.
—Кислород.
—Давление падает.
—Позвоните реанимационной бригаде.
Я стояла у стены, не чувствуя ног. В руке у меня всё ещё была страница с подписью отца Даниэля. Бумага дрожала так сильно, что буквы расплывались.
Даниэль схватил меня за плечи.
—Валерия, посмотри на меня.
—Он уходит.
—Он ещё здесь.
—Он оставил нам всё это, а мы стоим над ним и спорим о бумагах.
—Нет, — сказал Даниэль. — Это не мы спорим. Это они пытались украсть его последнее решение.
За стеклом Офелия прижала телефон к уху и быстро говорила кому-то, отвернувшись от палаты. Рената стояла рядом, белая как стена.
—Что ты делаешь? — спросил Даниэль.
Офелия опустила телефон.
—Я звоню покупателю.
—Какому покупателю?
Она не ответила.
Сальвадор выхватил у неё телефон. На экране был открыт разговор с человеком, подписанным как «Гектор, агент». Последнее сообщение гласило: «Если подпись Даниэля будет сегодня, сделка состоится утром».
Даниэль прочитал его и медленно поднял глаза.
—Ты уже продала здание.
—Предварительно, — резко сказала Офелия. — Это ещё можно отменить.
Марта Вильегас покачала головой.
—Нельзя, если покупатель докажет, что полагался на подписанный отказ. Но если он узнает, что вы скрыли существующий договор, сделка рухнет.
Рената повернулась к матери.
—Ты сказала, что документы Маттео ничего не значат.
—Я сказала то, что нужно было сказать, чтобы ты не отказалась от клиники.
—Ты использовала меня?
—Я спасала тебя.
—Нет, — ответила Рената. — Ты спасала свои долги.
Слова повисли в больничном коридоре. Даже медсестра у стойки подняла голову.
Офелия шагнула к дочери.
—Не смей устраивать сцену.
—Сцену устроила ты, когда отправила Валерию готовить мясо, пока собиралась отнять у неё наследство.
У Ренаты задрожали губы. Она сняла с руки дорогие часы и сжала их в кулаке.
—Я думала, это просто семейная сделка.
—Ты подписала доверенность, — сказал Сальвадор. — Не просто присутствовала.
Рената посмотрела на меня.
—Я не знала, что Маттео оставил всё им.
—Но знала, что Даниэль должен подписать отказ.
Она опустила глаза.
—Да.
Это признание оказалось страшнее любого крика. Не потому, что Рената была злой. А потому, что она считала чужую жизнь приложением к своей.
Врач наконец вышел из палаты.
—Кризис удалось снять. Но состояние крайне тяжёлое. Он в сознании и просит Валерию, Даниэля и Камилью.
Офелия открыла рот.
—Я тоже его родственница.
—Он назвал конкретные имена, — спокойно ответил врач.
Мы вошли втроём. Камилья приехала через десять минут, растрёпанная, в домашнем свитере и с детским рисунком, который её сын когда-то вложил в карман. Она бросилась к Маттео и поцеловала его в лоб.
—Я здесь.
Маттео с трудом сфокусировал взгляд.
—Все?
—Все, — сказала я.
Он посмотрел на Даниэля.
—Не дай им сделать из вас чужих.
Даниэль сел рядом и взял его за руку.
—Я не дам.
Маттео едва улыбнулся.
—Документы… не главное.
—Знаю.
—Нет, не знаешь. Поэтому слушай. Я оставил здание Валерии и Камилье не ради денег. Там всё, что мы строили. Но если захотите, продайте. Только не отдавайте его тем, кто заставляет вас заслуживать право быть семьёй.
У меня защипало глаза.
—Мы не хотим продавать.
—Тогда печатайте там письма для тех, кому никто не верит.
Даниэль сжал его руку.
—Я помогу.
Маттео перевёл взгляд на него.
—Ты всегда был хорошим человеком. Просто слишком долго просил разрешения у плохих.
Даниэль отвернулся, но Маттео успел увидеть его слёзы.
Марта принесла документы прямо в палату. Не для наследства. Для медицинского распоряжения. Маттео хотел, чтобы Валерия и Камилья принимали решения о его лечении, а не Офелия и не дальние родственники.
Он поставил подпись сам.
Рука дрожала, буквы распадались, но имя осталось узнаваемым.
Потом он позвал Даниэля.
—Скажи матери, что я не ненавижу её.
—Скажу.
—Но пусть больше не произносит слово «кровь», когда говорит о семье.
Даниэль вышел в коридор. Офелия ждала его возле автомата с водой. В руках она держала папку, будто надеялась спрятать в ней собственный страх.
—Сын, я хотела поговорить.
—Я тоже.
—Ты должен понять, почему я это делала.
—Я понимаю. Ты хотела закрыть долги, сохранить положение Ренаты и продать здание человека, который всю жизнь кормил своих сестёр.
—Это было не так просто.
—Для тебя нет. Ты видела цену здания. Маттео видел цену людей.
Офелия заплакала.
—Я боялась всё потерять.
—Ты уже потеряла то, ради чего всё затеяла.
—Что именно?
—Меня.
Он сказал это без злости. И от этого Офелия отступила сильнее, чем если бы он закричал.
—Даниэль…
—Я не подпишу ничего. И не буду участвовать в вашем ужине.
—Гости ждут.
—Пусть дождутся объяснения.
Рената подошла к нам, держа в руках свои часы.
—Я отменю доверенность, — сказала она. — И сама сообщу покупателю, что сделка основана на ложных сведениях.
Офелия резко повернулась.
—Ты не посмеешь.
—Посмею. Я слишком долго называла удобство семьёй.
Она положила часы на подоконник и впервые за весь день сняла с лица привычную улыбку.
—Клинику я продам сама, — продолжила Рената. — Но не ради твоих долгов. Ради того, чтобы выйти из этого дома без твоих условий.
Офелия посмотрела на неё так, словно дочь стала незнакомкой.
В палате Маттео закашлялся. Мы все вернулись к нему.
Он прожил ещё сорок три минуты.
За это время успел спросить, поела ли Камилья, попросить Даниэля не бросать работу из-за него и заставить меня записать номер старого поставщика бумаги.
—Зачем тебе бумага? — спросила я, плача и смеясь одновременно.
—Чтобы не закрывать типографию.
—Ты даже сейчас командуешь.
—Иначе вы всё испортите.
Его последними словами были не слова о наследстве.
Он посмотрел на нас троих и сказал:
—Поставьте рядом четыре стула. Один для каждого, кто пришёл не за выгодой.
Потом его пальцы расслабились.
Мы поставили стулья в маленькой комнате при типографии через два дня. Не для поминок Офелии. Для Маттео.
На одном сидела Камилья.
На втором — Даниэль.
На третьем — я.
Четвёртый оставили пустым возле старого печатного станка, покрытого засохшими пятнами зелёной краски. Маттео всегда говорил, что этот станок шумит, как трактор, но печатает честнее многих людей.
Офелия не пришла.
Рената пришла позже и положила на стол отменённую доверенность. Затем молча достала из сумки чек и сказала, что это первый взнос на погашение долга, который она сама помогла создать.
—Я не жду прощения, — сказала она.
—И не проси его сегодня, — ответила я. — Просто не повторяй это.
Она кивнула.
Даниэль установил у входа новую вывеску. Не семейную фамилию своего отца и не название клиники Ренаты. Он написал: «Типография Маттео. Печатаем то, что нельзя заставить замолчать».
В тот вечер из станка вышел первый лист. На нём было всего четыре слова, которые Маттео успел продиктовать перед смертью.
«Семья — это тот, кто остаётся».
Даниэль провёл пальцами по ещё тёплой бумаге и тихо сказал:
—Брат, мы поставили тебе четвёртый стул.
Станок глухо ударил, и пустое место возле него будто ответило:
—Я знаю.
Пропустили начало?
