ЧАСТЬ 4

— Элиза Воронцова, — повторил голос в телефоне. — Она жива.

Габриэль включил громкую связь.

Я почувствовала, как холод поднимается от пола к груди.

— Кто вы? — спросила я.

— Меня зовут Нина. Я работала у Элизы сиделкой. Она не умерла двадцать семь лет назад. Её признали погибшей по чужим документам.

Мама издала тихий стон.

Отец рванулся к телефону, но Габриэль отступил.

— Где она? — спросила я.

— В клинике на набережной. Она перенесла инсульт и почти не говорит. Но сегодня утром узнала, что вы родили близнецов, Джемма, и попросила найти Миру.

— Как вы узнали наш номер?

— Через юриста Элизы. Он следил за фондом. А потом увидел попытку перевести деньги.

Отец схватил меня за локоть.

— Не слушай их. Это мошенники.

Я вырвала руку.

— Ты только что узнал, что я не твоя дочь, а всё равно продолжаешь говорить со мной так, будто имеешь право решать за меня.

— Я воспитал тебя.

— И спрятал от меня правду.

— Я защищал семью!

Габриэль посмотрел на него.

— Вы защищали продажу центра.

Отец замолчал.

Через десять минут в больницу приехала адвокат Елена Корнилова. Она принесла постановление о временной заморозке счетов фонда и запрете любых сделок с медицинским центром.

Отец попытался улыбнуться.

— Елена, вы мой адвокат. Объясните им, что это недоразумение.

Она медленно сняла перчатки.

— Больше нет.

— Что?

— С сегодняшнего дня я представляю интересы фонда и Миры. Вы скрыли документы, подделали подписи и пытались вывести средства. Я не буду защищать вас.

— Я заплачу вдвое.

— Вы уже заплатили. Просто пока не поняли чем.

Отец побледнел и сел.

Полиция приехала ближе к рассвету. Никто не кричал. Не было красивых признаний и громких проклятий. Следователь положил на стол распечатку банковской операции, а затем включил запись разговора, которую Габриэль сделал месяц назад.

Из динамика снова прозвучал голос отца:

— После операции Джеммы подпишет всё Мира. Девочка слишком эмоциональная, она поверит мне. А если Габриэль начнёт мешать, я найду способ забрать детей через опеку.

Я слышала эти слова и смотрела на отца.

Он сам произнёс их.

Сам.

— Вы понимаете, что сказали? — спросила я.

Отец поднял глаза.

— Я был напуган.

— Нет. Вы были уверенны, что я никогда не узнаю.

Он отвернулся.

Следователь попросил его пройти с ним. Мама осталась на стуле, закрыв лицо ладонями. Её никто не арестовал. Но она потеряла то, ради чего молчала столько лет: право называться моей матерью без объяснений.

Габриэль всё это время стоял у двери реанимации.

— Иди к ней, — сказала я.

— Ты уверена?

— Она проснётся и спросит, где ты.

— А ты?

Я посмотрела на него.

— А я впервые хочу узнать, кто я, не спрашивая разрешения.

Он кивнул и вошёл к Джемме.

Через два дня её перевели в палату. Близнецы лежали в прозрачных кроватках, такие маленькие, что их ладони казались нарисованными. На одной кроватке висел абрикосовый носок с деревянной луной.

Я принесла его из коридора и положила рядом.

Джемма открыла глаза вечером.

— Дети? — прошептала она.

— Живы. Оба.

— Ты злишься?

Я взяла её за руку.

— На тебя — нет.

— На Габриэля?

Я посмотрела на мужа моей сестры, который спал в кресле, обхватив голову руками.

— Я пока не знаю.

Джемма слабо улыбнулась.

— Он хороший.

— Он лжец.

— Иногда люди лгут, чтобы не потерять тех, кого любят.

— А иногда молчат, потому что боятся правды.

Она сжала мои пальцы.

— Ты всё равно моя сестра.

Я наклонилась к ней и заплакала.

— Ты тоже моя.

Через три недели я встретилась с Элизой Воронцовой.

Она лежала у окна, укрытая зелёным пледом. Была худой, седой и почти неподвижной. На тумбочке стояла фотография молодой женщины с моими глазами.

— Мира, — произнесла она с трудом.

Я села рядом.

— Да.

Она долго смотрела на меня, будто пыталась запомнить каждую черту.

— Прости.

— Вы не виноваты.

— Я искала.

— Я знаю.

Она указала на фотографию.

— Ты была маленькая. Любила жёлтые носки.

Я улыбнулась сквозь слёзы.

— Теперь я знаю, почему.

Через несколько месяцев расследование закончилось. Отец признал вину и получил срок. Мама уехала в другой город. Медицинский центр остался работать, а фонд перешёл под независимое управление. Я стала его попечителем, но не ради мести. Просто не могла позволить, чтобы дети потеряли помощь из-за чужой жадности.

Габриэль не просил меня вернуться.

Он не оправдывался и не говорил, что всё делал ради меня. Он каждый день приходил к Джемме, учился менять подгузники и смешно напевал близнецам одну и ту же колыбельную.

Однажды он остановил меня в коридоре.

— Я люблю тебя, — сказал он.

Я закрыла глаза.

— Я знаю.

— Но я не буду просить тебя выбрать меня.

— Хорошо.

— Ты заслуживаешь жизни без чужих обещаний.

Я посмотрела на него.

— А ты заслуживаешь последствий своих решений.

— Знаю.

Мы не стали прежними. И, наверное, не должны были.

Через полгода я переехала в маленькую квартиру рядом с центром. По утрам я пила кофе у окна, проверяла счета фонда и отвозила Джемме свежий хлеб. Она восстановилась не полностью, быстро уставала, но снова смеялась.

Близнецы подросли. Один любил стучать ложкой по столу, второй засыпал только под шум дождя.

Элиза приезжала к нам по воскресеньям. Иногда молчала весь вечер, иногда рассказывала о моём детстве. Я слушала. Не пыталась вернуть потерянные годы. Их нельзя вернуть. Но можно перестать отдавать новые.

В первый снег Джемма подарила мне маленькую коробку.

Внутри лежал тот самый носок с деревянной луной. Она аккуратно заштопала его у пятки.

— Для твоего ребёнка когда-нибудь, — сказала она.

— У меня пока нет ребёнка.

— Значит, будет для мечты.

Я повесила носок у окна.

В тот же вечер пришло сообщение от отца. Он писал из тюрьмы, что раскаялся, что хочет поговорить, что семья должна прощать.

Я прочитала его один раз и ответила:

«Я больше не буду спасать вас от правды. Но я желаю вам научиться жить с ней».

Затем удалила сообщение.

Через минуту пришло другое — от Габриэля.

«Джемма спрашивает, придёшь ли ты завтра. Близнецы научились ползать».