ЧАСТЬ 4

Я высыпала содержимое сумочки на капот машины.

Помада.

Ключи.

Кошелёк.

Смятый чек из аптеки.

И маленький складной нож в прозрачном пакете.

На рукояти темнела кровь.

Я отступила, будто предмет мог прыгнуть мне в руку.

— Я его не видела, — сказала я.

— Я знаю, — ответил Роман.

— На нём мои отпечатки?

— Скорее всего.

— Тогда почему ты так спокоен?

— Потому что тот, кто положил его туда, хотел, чтобы мы начали обвинять друг друга.

Водитель снова приложил телефон к уху.

— Скажите им, что Сади Миллер находится со мной и прибудет для дачи показаний с адвокатом, — приказал Роман.

— Полиция уже требует её задержать.

— Пусть требует.

Роман достал свой телефон и набрал номер.

— Маркус? Просыпайся. Мне нужна группа по цифровым следам и адвокат, которому нельзя купить страхом.

На другом конце что-то ответили.

— Нет, не тот. Он работает на городскую прокуратуру. Тот, кто отказался закрыть дело о пристани.

Роман замолчал.

— И ещё. Проверь все камеры возле квартиры Сади за последние семь дней.

Я слушала, как вокруг нас дождь стучит по крыше автомобиля.

Внутри меня росла паника, но странным образом рядом с ним она не превращалась в хаос.

— Ты собираешься снова решать всё за меня? — спросила я.

— Нет. Я собираюсь дать тебе возможность решить самой.

— Какую?

— Бежать. Или остаться и узнать, кто это сделал.

Я посмотрела на нож.

Потом на тусклые окна клуба, где моя семья всё ещё сидела под охраной.

— Я останусь.

Роман кивнул.

— Тогда держись рядом.

Через двадцать минут нас привезли не в его дом, а в небольшой офис над закрытой пекарней. Там пахло кофе и горячим хлебом. На стенах стояли мониторы. За одним из них сидела женщина с короткими рыжими волосами и пачкой распечаток.

— Это Мира, — сказал Роман. — Она ведёт цифровой анализ.

Мира подняла глаза.

— Камеры у квартиры показали мужчину в форме курьера. Он вошёл в подъезд в пять двадцать две, а вышел через восемь минут.

— Лицо? — спросила я.

— Закрыто шлемом.

— Но у нас есть другое, — добавил Роман.

Он положил на стол телефон Дерека.

— Во время ужина он оставил включённую запись.

Дерек, которого привезли отдельно, дёрнулся.

— Вы не имеете права.

— Ты сам записал разговор, — ответил Роман. — Просто не знал, что телефон отправляет копию на мой сервер.

Мира нажала кнопку.

В комнате раздался голос Дерека.

— Росси поверит, что Сади ничего не знает. Она слишком мягкая. Если нож окажется в её сумке, полиция заберёт её, а носитель мы вытащим во время обыска.

Следом прозвучал голос Хлои:

— Ты обещал, что Сади не пострадает.

— Если она будет послушной, не пострадает.

Дерек побледнел.

Я слушала собственную семью чужими голосами и ощущала, как что-то во мне ломается без шума.

— Ты сказал это, — произнесла я.

— Я был напуган.

— Нет. Ты был уверен, что я ничего не сделаю.

— Сади…

— Не называй меня так.

Дверь открылась. Вошёл адвокат Романа, сухой мужчина с серебряными волосами.

— Полиция согласилась принять материалы, — сказал он. — Но есть проблема. Морретти уже знают, что накопитель у нас. Они направляются сюда.

Роман встал.

— Сколько времени?

— Семь минут.

Он посмотрел на меня.

— На задней лестнице машина.

— А ты?

— Я останусь.

— Нет.

Роман нахмурился.

— Это не обсуждается.

— Всю жизнь люди решали, куда меня посадить, что мне надеть и когда мне молчать. Сегодня я останусь рядом с человеком, который хотя бы говорит правду.

Впервые за весь вечер Роман улыбнулся.

Не широко.

Но по-настоящему.

Через семь минут здание наполнилось сиренами. Морретти не успели войти: адвокат уже передал накопитель федеральным следователям, а запись Дерека стала основанием для задержания всех участников заговора. Полиция забрала нож, проверила камеры и нашла на нём отпечатки человека, переодетого курьером.

Дерека увели первым.

Он обернулся ко мне в дверях.

— Я любил тебя.

— Ты любил то, что мог из меня получить.

Он ничего не ответил.

Хлою отпустили после допроса. Она плакала в коридоре и просила прощения, но я не смогла обнять её сразу. Иногда человеку нужно сначала перестать защищать себя, чтобы услышать чужую боль.

Мать приехала через час.

Она стояла под навесом, прижимая к груди мокрую сумочку.

— Я не знала, — сказала она.

— Но ты знала, что тебе удобно унижать меня.

Её лицо дрогнуло.

— Я хотела, чтобы ты выглядела счастливой.

— Нет. Ты хотела, чтобы я не портила фотографию.

Она опустила глаза.

Я не простила её в ту ночь.

Но и не стала кричать.

Утром Роман отвёз меня домой. На кухонном столе лежал мой серебряный браслет. Кисточка была испачкана, цепочка разомкнута, но мастер уже восстановил застёжку.

Рядом лежала записка: «Ты ничего мне не должна».

Я нашла Романа у подъезда.

— Ты уезжаешь? — спросила я.

— На несколько дней. После арестов нужно закрыть дела.

— А наш договор?

— Его больше нет.

— Значит, я больше не твоя девушка?

— Ты никогда ею не была по договору.

Я подняла глаза.

— А по-настоящему?

Он долго молчал.

— По-настоящему я хотел бы, чтобы однажды ты выбрала меня, когда тебе ничего не будет угрожать.

Он не потребовал ответа.

Просто сел в машину и уехал.

Дерека арестовали через два дня. Следствие установило, что он сотрудничал с Морретти, а Хлоя передавала ему расписание семейных мероприятий, не зная, для чего оно нужно. Мать не участвовала в преступлении, но впервые за много лет перестала звонить, чтобы давать мне советы.

Через три недели я сняла небольшую мастерскую в старом районе у реки.

Я начала рисовать снова.

Сначала неуверенно — углём на дешёвой бумаге. Потом большими масляными полотнами, где женщины занимали всё пространство холста и ни перед кем не извинялись.

По вечерам я работала в маленькой кофейне на углу. Хозяин разрешил мне повесить одну картину у окна. На ней была женщина в зелёном платье, стоящая под дождём. Её лицо я ещё не дорисовала.

В первое воскресенье декабря пошёл снег.

Я сидела на полу мастерской, когда в дверь постучали.

Роман стоял с двумя бумажными стаканчиками кофе.

— Чёрный? — спросил он.

— С щепоткой соли?

— Я запомнил.

Он вошёл, стряхнул снег с пальто и посмотрел на холст.

— Это ты?

— Это женщина, которая учится смотреть на себя без чужого разрешения.

— Значит, не ты?

— Значит, пока не знаю.

Мы молчали, пока за окном падал снег.

Он не торопил меня.

И именно поэтому я впервые не испугалась сделать шаг навстречу.

Через четыре месяца мне пришло письмо от Дерека. В нём было всего две страницы: просьба встретиться, признание в любви и обещание, что он всё исправит.

Я прочитала его утром, за кухонным столом.

Потом сложила лист и выбросила в мусор.

Не из злости.

Просто мне больше не нужно было отвечать человеку, который однажды решил, что моя мягкость означает слабость.

Мать прислала сообщение в тот же день: «Мы скучаем. Хлоя спрашивает, придёшь ли ты на семейный обед».

Я написала: «Я приду, когда буду готова. Не раньше».

Это был мой первый спокойный отказ.

Он не разрушил мир.

Он просто поставил меня в нём на своё место.

В конце зимы Роман предложил мне не кольцо и не контракт.

Он принёс ключи от пустого помещения рядом с моей мастерской.

— Здесь можно сделать галерею, — сказал он. — Если захочешь.

— А если не захочу?

— Тогда это останется пустым помещением.

Я взяла ключ.

— Я хочу.

Мы открыли галерею в июне. На первой выставке было двадцать семь картин. На входе висела самая маленькая — женщина в изумрудном платье, с серебряной кисточкой на запястье.

Роман остановился перед ней.

— Почему кисточка снова здесь?

— Потому что раньше она звенела, когда я боялась.

— А теперь?

Я улыбнулась.

— Теперь напоминает, что я всё равно иду дальше.

Он протянул руку.

Я сама вложила в неё пальцы.

Не потому, что мне нужен был защитник.

Не потому, что кто-то сидел за соседним столом и смотрел на меня.

А потому, что рядом с ним я впервые могла быть большой, громкой, мягкой и живой — и не уменьшаться ради чужого удобства.

Поздно вечером, когда гости разошлись, я закрыла галерею. В пустом зале осталось только отражение фонаря на стекле и тихий звон серебряной кисточки.