ЧАСТЬ 4
…Я перечитала сообщение дважды, прежде чем поняла, что буквы перестали складываться в слова.
— Мы никуда не поедем одни, — сказал следователь.
Он говорил спокойно, но уже набирал номер по телефону. Елена Сергеевна закрыла шторы, а я обняла Лили так крепко, будто могла спрятать её внутри себя.
— Я всё испортила, — прошептала дочь.
— Нет.
— Если бы я не поехала в эту поездку…
— Тогда они нашли бы другого ребёнка.
Она посмотрела на меня.
— Ты правда так думаешь?
— Я уверена.
Через двадцать минут возле дома остановились две неприметные машины. Следователь объяснил план коротко: никакой встречи, никакого одиночества, никакой передачи денег или устройств. Сообщение должно было привести их к тому, кто прятал копию.
Но утром встреча на пирсе не состоялась.
В 6:12 Виктор Власов позвонил мне сам.
— Вы не понимаете, во что ввязываетесь, — сказал он.
— Я понимаю, что ваш сын угрожал моей дочери.
— Артём испугался. Он подросток.
— Лили тоже подросток.
На другом конце послышался резкий вдох.
— Мы можем всё решить. Вы забираете заявление, а я оплачиваю лечение девочки, психолога, что угодно.
Я почувствовала, как внутри поднимается холодная, ясная тишина.
— Моя дочь не товар, Виктор Андреевич.
— Вы пожалеете.
— Возможно. Но сожалеть будете не вы.
Я отключила телефон.
Через час следователь сообщил, что вторую копию нашли у водителя автобуса. Он не был сообщником Власовых. Артём передал ему карту памяти, попросив спрятать её, а водитель, испугавшись, решил потребовать деньги. Именно он прислал фотографию нашего дома.
Карту изъяли.
На ней оказалось всё: разговоры в гостиничной комнате, видео угрозы и переписка Виктора с директором. Даже голосовое сообщение, где Власов говорил сыну, какую именно девочку выбрать.
В тот же день Артёма и его отца вызвали на допрос.
Я поехала вместе с Лили, но не вошла в кабинет. Дочь сама решила дать показания.
— Я буду говорить, — сказала она у двери.
— Я рядом.
— Только не отвечай за меня.
— Не буду.
Через стекло я видела, как Артём сидел напротив следователя. Руки у него дрожали. Виктор стоял рядом и шептал ему что-то, пока адвокат не поднялся.
— Прекратите подсказывать, — сказал адвокат. — Я больше не буду вас представлять, если вы продолжите скрывать очевидное.
Виктор повернулся к нему.
— Вы мне угрожаете?
— Нет. Я сообщаю, что вы лишились моего доверия.
Потом следователь включил запись.
Голос Виктора прозвучал из динамика чётко и громко:
— Девочка из школы будет идеальна. У неё нет влиятельных родителей.
Виктор побледнел.
— Это вырвано из контекста.
Следователь включил следующий фрагмент.
— Если она заговорит, сделаем виновной её.
Артём закрыл лицо руками.
— Папа, хватит.
— Молчи!
Он впервые услышал себя со стороны. И понял, что каждое слово принадлежало ему.
Артём начал плакать.
Виктор ещё пытался звонить знакомым, требовать убрать записи, обвинять школу и гостиницу. Но к вечеру его фирма отстранила его от управления, а директор гостиницы подписал признание в мошенничестве. Брошь вернули музею.
Самым тяжёлым для меня оказался не допрос.
Через два дня я вошла в комнату Лили, чтобы убрать вещи после поездки. На полу стоял раскрытый чемодан. В кармане лежал тот самый жёлтый брелок-кит с отломанным хвостом.
Рядом была фотография из аэропорта. На ней Лили улыбалась и держала меня за руку.
Я взяла снимок, но не смогла сразу положить его в ящик.
Комната была пустой, хотя дочь сидела в соседней гостиной. Пустой не от мебели. От прежней беспечности.
Несколько недель она просыпалась от каждого шума. Мы поменяли замки, установили светильник у входа, записались к психологу. Я научилась не спрашивать каждое утро: «Тебе лучше?» — потому что иногда этот вопрос звучал как ещё одно требование быть сильной.
Вместо этого я ставила на стол две кружки какао.
Однажды в ноябре мы шли по набережной. Лили держала меня под руку, а под ногами хрустел первый снег.
— Мам, ты злишься на меня за ту поездку?
— Нет.
— Даже немного?
— Я злюсь на тех, кто заставил тебя бояться. Но не на тебя.
Она долго молчала.
— Я думала, ты скажешь, что предупреждала.
— Я предупреждала, что нужно звонить каждый вечер.
— Я звонила.
— Значит, ты всё сделала правильно.
Лили улыбнулась впервые за много недель.
Весной она начала ходить в школьную студию звукозаписи. Сказала, что хочет научиться записывать подкасты о подростках, которых никто не слушает.
Я устроилась на новую работу в небольшой библиотеке возле дома. По утрам пахло бумагой и кофе, а вечером я возвращалась по улице, где теперь не боялась каждой медленной машины.
На холодильнике висел рисунок Лили: два человека стоят у моря, а между ними плывёт жёлтый кит.
Под рисунком было написано: «Дом — это место, где тебе верят».
В июне пришло последнее письмо от Виктора Власова. Он просил встретиться и говорил, что теперь всё понял. Писал, что Артём нуждается в семье, а я якобы могу помочь ему «не сломать жизнь окончательно».
Я показала письмо Лили.
— Хочешь, чтобы я ответила? — спросила она.
Дочь покачала головой.
— Нет. Я больше не хочу, чтобы он занимал место в нашей жизни.
Я удалила письмо.
Позже пришло сообщение от Артёма. В нём было всего несколько слов: «Прости. Я должен был остановить отца раньше».
Лили прочитала его и долго смотрела на экран.
— Ответишь?
— Нет.
— Почему?
Она убрала телефон в карман.
— Потому что прощение не означает, что я снова открою дверь.
Я ничего не сказала. Только взяла её за руку.
В тот вечер мы сидели на кухне и собирали новый брелок для её рюкзака. Старый жёлтый кит лежал рядом на салфетке. Я хотела выбросить его, но Лили остановила меня.
— Оставь.
— Он сломан.
— Не совсем. Он всё равно довёл меня домой.
Я посмотрела на отломанный хвост и впервые увидела в нём не напоминание о страхе, а след того, что мы пережили.
За окном шёл тёплый дождь. В квартире горела только лампа над столом. Лили смеялась, пытаясь прикрепить к брелоку маленькое металлическое кольцо.
Я больше не могла вернуть ей ту беззаботную девочку, которая уехала в Лос-Анджелес.
Но могла быть рядом с той, кто вернулась.
Жёлтый кит снова зазвенел на её рюкзаке.
На этот раз он охранял не от тоски.
Он напоминал: мы больше никому не отдадим свой голос.
