ЧАСТЬ 4

Плач был тихим, сдавленным, но я узнала его сразу.

Так плакала моя соседка Лида, когда Виктор однажды запер её в кладовке, чтобы она не вызвала полицию.

— Лида? — прошептала я.

В трубке раздался резкий шорох.

— У тебя два часа, София, — сказал Виктор. — Принесёшь кулон одна. Без Морретти.

Связь оборвалась.

Я не почувствовала облегчения. Только холод.

— Он держит соседку, — сказала я.

Алессандро уже набирал номер.

— Томас, перекройте все выезды. Марко, подними людей у реки. И никому не звоните из этого дома.

Лоренцо медленно отступал к стене.

— Ты не понимаешь, — сказал он. — Если Виктор заговорит, он потянет за собой всех.

Алессандро повернул голову.

— Вот теперь ты сказал правду.

Телефон Лоренцо снова зазвонил. Он посмотрел на экран и не ответил.

Алессандро забрал аппарат.

— Ты связывался с Виктором, пока готовил обвинение Софии.

— Я хотел вернуть кулон.

— Ты хотел вернуть письмо внутри кулона.

У меня задрожали пальцы.

— Он знал о письме?

— Знал, — ответил Алессандро. — Лоренцо искал его много лет. Елена спрятала доказательство так, чтобы оно досталось тебе.

Я сжала Эмму за руку. Её жёлтый зажим-солнце снова съехал набок.

— А вы? Почему назвали меня будущей женой?

Алессандро посмотрел на меня прямо.

— Потому что мой отец оставил распоряжение. Если с ним что-то случится, я обязан защитить дочь Елены Росси и признать её частью семьи. Он знал, что Лоренцо не остановится.

— Это не объясняет свадьбу.

— Я сказал это, чтобы охранники поняли: ты под моей защитой. Но если ты хочешь, чтобы это стало только формальностью, я приму любой твой ответ.

В его голосе впервые не было власти.

Только просьба.

Я вспомнила утро: разбитый телефон, голос Виктора за дверью, Эмму, прижавшуюся ко мне во сне. Потом вспомнила цветок на лице Алессандро и его вопрос: почему он выглядел грустным.

— Сначала спасём Лиду, — сказала я. — Потом разберёмся со всем остальным.

— Именно так.

В семь часов десять минут мы подъехали к старому складу у реки. Алессандро остался в машине напротив, а я пошла к ржавым воротам с сумкой в руке. Внутри лежал кулон, но письмо я вынула заранее и отдала прокурору.

Виктор появился из тени.

— Ты всё-таки пришла.

На нём были те самые часы с треснувшим стеклом. Я смотрела на них и больше не чувствовала прежнего страха.

— Где Лида?

— Сначала кулон.

— Сначала покажи её.

Он усмехнулся и толкнул дверь. Лида сидела на стуле, связанная, но живая. Рядом стоял человек Лоренцо.

— Отдай украшение.

Я сняла цепочку.

В ту же секунду за складом вспыхнули прожекторы.

— Полиция! Не двигаться!

Виктор рванулся ко мне, но упал, когда его под ноги бросили стул. Человек Лоренцо поднял руки. Через боковую дверь вошли следователи, а за ними Алессандро.

Лоренцо привезли через двадцать минут. Он пытался звонить адвокату, но тот отказался приехать, увидев запись и финансовые документы.

— Я не позволю вам уничтожить меня, — кричал Лоренцо.

Алессандро стоял напротив него спокойно.

— Ты уничтожил себя в тот момент, когда решил, что чужая жизнь дешевле твоего наследства.

На следующий день в комнате для допросов Лоренцо впервые услышал собственный голос. Следователь включил запись, где он требовал от отца подписать бумаги. Его лицо менялось с каждой фразой.

— Вы не можете использовать это, — прошептал он.

— Почему? — спросил следователь.

Лоренцо смотрел на динамик.

— Потому что я не говорил этого.

— Говорили. Вы просто не ожидали, что однажды услышите себя со стороны.

Я сидела за стеклом и не чувствовала радости. Только усталость.

Через неделю из дома Морретти вывезли вещи Лоренцо. Его кабинет опустел. На полке осталась одна фотография: два мальчика у бассейна, ещё не знающие, что станут врагами.

Алессандро снял её и поставил лицом к стене.

— Ты не обязан это делать, — сказала я.

— Я знаю. Поэтому и делаю.

Суд длился несколько месяцев. Лоренцо получил срок за убийство, подделку документов и похищение Лиды. Виктор тоже был осуждён. Следствие подтвердило: он помогал Лоренцо следить за мной и должен был забрать кулон.

Я не присутствовала на каждом заседании.

Мне больше не нужно было доказывать, что я имею право жить.

Через три месяца мы с Эммой переехали в небольшую квартиру в другом районе. Я устроилась помощницей в детскую художественную студию. Теперь дети рисовали на настоящих холстах, а я каждый вечер отмывала кисти от жёлтой и синей краски.

Эмма пошла в садик.

Однажды в ноябре она спросила:

— Мама, дядя Алессандро больше грустно спит?

Я улыбнулась.

— Не знаю. Можешь спросить его сама.

Он пришёл в воскресенье с коробкой яблочного пирога. Эмма нарисовала ему бабочку и прикрепила рисунок магнитом к холодильнику.

Алессандро не торопил меня. Он не требовал обещаний и не напоминал о словах, сказанных в кабинете.

Однажды я сама взяла его за руку.

— Я не хочу быть чьей-то обязанностью.

— Ты ею никогда не была.

— И не хочу, чтобы меня спасали вместо меня.

— Тогда будем спасать друг друга.

Мы поженились не из-за завещания и не из-за страха. Только через год, в маленьком саду за нашей квартирой, где Эмма рассыпала лепестки ромашек и забыла половину на ступеньках.

В день свадьбы мне пришло сообщение с незнакомого номера.

«Ты могла бы вернуть кулон. И получить гораздо больше, чем сейчас».

Я сразу поняла, что это писал Лоренцо через адвоката. Внизу стояла подпись: «Он всё ещё считает тебя своей семьёй».

Я посмотрела на Эмму. Она сидела на полу и рисовала жёлтое солнце, высунув кончик языка от усердия.

Я ответила всего одной строкой:

«Семья не заставляет бояться. Я больше не вернусь».

Потом удалила сообщение.

Серебряный кулон лежал у меня в шкатулке. Письмо давно хранилось в банковской ячейке, но кулон я оставила рядом с маленьким жёлтым зажимом-солнцем.

Когда Эмма закончила рисунок, она подбежала ко мне и прикрепила зажим к моим волосам.

— Теперь ты красивая, мама.

Я посмотрела в зеркало.

На этот раз мне не нужно было никому верить на слово.