ЧАСТЬ 4
— Связан не просто с семьёй, — сказал Рауль, прикрыв ладонью микрофон. — Грузовик принадлежал компании Арриага. Водитель был нанят лично вашим финансовым директором.
Октáвио рванулся к нему.
— Не смейте говорить это здесь.
— Вы сами выбрали место, где всё должно было случиться публично, — ответил Рауль. — Теперь публичными будут и последствия.
Телефон снова зазвонил. На этот раз Октáвио ответил.
— Да.
Он слушал всего несколько секунд.
— Нет, счета нельзя замораживать. Я сказал, что нельзя!
Его голос сорвался. Вокруг него люди отступали, словно от огня.
Ребека схватила его за рукав.
— Сделай что-нибудь.
— Я делаю.
— Позвони адвокату.
Октáвио набрал номер, но адвокат не стал его выслушивать.
— Я сказал, что не буду подписывать новые документы, — прозвучало из динамика. — После сегодняшней записи я представляю интересы только совета директоров.
— Ты работаешь на меня!
— Работал. До того момента, как вы приказали охране схватить свидетельницу перед четырьмястами людьми.
Связь оборвалась.
Октáвио замер с телефоном у уха.
Я смотрела на него и не чувствовала торжества. Только тишину, которой не было все эти годы.
В служебном коридоре Эмилиано нашёл меня через несколько минут. У него на щеке осталась полоска шоколадного крема, которым он украшал десерты до начала праздника.
— Ты правда чемпионка? — спросил он.
— Когда-то была.
— Нет. Ты и сейчас чемпионка. Просто долго не выходила на площадку.
Я улыбнулась впервые за весь вечер.
— Ты слышал, что сказал Октáвио?
— Все слышали.
Тереса принесла запись. Она включила её в маленькой комнате для персонала, где пахло кофе и моющими средствами. На экране Октáвио за час до начала праздника говорил своему помощнику:
— Если она начнёт спорить, выставьте её перед всеми. Такие люди понимают только унижение.
Потом он смеялся и добавлял:
— Пусть танцует. Я хочу, чтобы все увидели, где её настоящее место.
Я слушала собственный кошмар его голосом.
Октáвио стоял у двери. Он сам услышал каждое слово.
— Это вырвано из разговора, — сказал он.
— Нет, — ответил Матео. — Я помню этот разговор. Ты сказал именно так.
— Я не имел в виду…
— Ты имел в виду всё.
В тот же вечер следователь опечатал кабинет финансового директора. Ребека пыталась уехать, но её машину остановили у ворот. Никто не арестовал её на глазах у гостей, никто не кричал и не праздновал. Просто впервые люди перестали прикрывать её.
Октáвио лишился права распоряжаться счетами компании. Совет директоров отстранил его до окончания расследования. Через два дня он подал в отставку, надеясь сохранить хотя бы фамилию на башне, но рабочие направили коллективную жалобу, и табличку с его именем сняли без церемонии.
Я не пошла смотреть.
Важнее было другое.
В комнате, где я одиннадцать лет хранила свои вещи, осталась пустая полка. Я сняла с неё форму, сложила её в коробку и оставила только медный колокольчик. Когда-то мама привязала его к моему танцевальному браслету и сказала: «Если потеряешь ритм, послушай, как звенит память».
Я думала, что давно потеряла и ритм, и память.
Оказалось, они просто ждали меня.
Через три недели я дала показания по делу о поддельных ведомостях и аварии. Водитель грузовика признался, что после столкновения ему приказали уехать. Он сказал, что не знал, выжила ли девушка.
Я не стала кричать на него.
— Вы могли остановиться, — сказала я.
— Я испугался.
— Я тоже. Но я осталась жить с этим страхом. Вам придётся сделать то же самое.
После заседания Матео ждал меня у ступеней здания. На нём не было дорогого костюма, только простая куртка и усталое лицо.
— Я собираюсь продать свою долю и выплатить работникам то, что им должны, — сказал он.
— Это твой выбор.
— Я понимаю, если ты не хочешь больше меня видеть.
— Я не злюсь на тебя, Матео. Но мне нужно идти дальше без вашей семьи.
Он кивнул.
— Ты заслуживаешь этого.
Через два месяца я сняла маленький зал в старом доме культуры на окраине города. Там скрипел деревянный пол, из окна было видно прачечную, а батареи стучали по ночам. Но в этом месте никто не спрашивал, сколько стоит твоя одежда, прежде чем признать твой талант.
Я стала учить детей танцевать.
Эмилиано помогал с музыкой и по вечерам рассказывал, что его мать наконец получила лечение. Он больше не работал у Арриага. По выходным приходил в зал и красил стены.
Однажды шестилетняя девочка после первого занятия спросила:
— А если я собьюсь, все будут смеяться?
Я присела рядом с ней.
— Возможно, кто-то засмеётся. Но ты всё равно сделаешь следующий шаг.
— Как вы?
— Именно так.
Она протянула мне рисунок. На нём была женщина в чёрном платье, вокруг неё — жёлтые кружочки, похожие на маленькие колокольчики.
— Это вы, — сказала девочка. — Вы танцуете, даже когда страшно.
Я прикрепила рисунок к стене над зеркалом.
Зимой выпал первый снег. В нашем новом зале пахло краской, мокрыми варежками и корицей: дети приносили булочки после занятий. Я включала музыку, ставила на подоконник чайник и больше не вздрагивала, когда за окном начинался дождь.
Однажды вечером пришло сообщение от Октáвио.
«Я могу всё исправить. Вернись. Ты получишь собственный зал, деньги и фамилию, которую заслуживаешь».
Я долго смотрела на экран.
Потом ответила:
«Мне не нужна ваша фамилия. И я больше не буду спасать вас от последствий ваших решений».
Он написал ещё раз.
«Ты пожалеешь, что отказалась».
Я заблокировала номер.
Не из злости.
Из покоя.
Перед первым весенним занятием я достала из ящика медный колокольчик. Шнурок потемнел от времени, металл стал тёплым от моих пальцев. Я привязала его к ручке зеркала, чтобы он звенел всякий раз, когда кто-то входил в зал.
Дети выстроились в ряд.
— Даниэла, можно музыку? — спросил Эмилиано.
— Можно.
Он включил мелодию.
Колокольчик тихо звякнул.
И я снова вышла на площадку.
На этот раз никто не смеялся.
Пропустили начало?
