ЧАСТЬ 4
…Я прижала телефон к уху сильнее.
— Кто вы?
— Меня зовут Эвелин Прайс. Я работаю в архиве нотариальной палаты. Ваш отец оставил запрос, и я проверила старую запись. Приходите немедленно.
— Что за документ?
На том конце повисла пауза.
— Завещание вашего дедушки.
У меня перехватило дыхание.
Лоррейн резко подняла голову.
Она услышала только последнее слово.
— Не езжай туда, — сказала мать.
Я медленно повернулась к ней.
— Почему?
— Потому что это не имеет отношения к сегодняшнему разговору.
Отец шагнул к столу.
— Имеет.
Он достал из папки ещё один лист, спрятанный между страницами.
— Твой дедушка оставил квартиру не Лоррейн. Он оставил её тебе.
В кухне стало тесно, будто стены приблизились.
Я вспомнила дедушку Гарольда: его тяжёлые часы, запах машинного масла и привычку прятать леденцы в карман жилета. После его смерти мать сказала, что он оставил только долги. Я не сомневалась. Мать плакала у могилы, а потом попросила меня подписать бумаги, чтобы «закрыть наследственное дело».
— Ты знала о завещании? — спросила я.
Лоррейн не ответила.
— Ты знала, что квартира моя?
— Она была твоей на бумаге, — процедила она. — Но кто заботился о ней? Кто платил налоги? Кто растил тебя?
— Ты не растила меня за пять лет переводов. Ты брала с меня деньги за то, что уже принадлежало мне.
Тарин села на стул. Её лицо стало мокрым от слёз.
— Мама сказала, что дедушка всё оставил ей.
— Потому что я не хотела, чтобы вы поссорились, — ответила Лоррейн.
— Ты подделала документ, — сказал Уоррен.
— Я спасала семью!
— Ты украла у Брук.
Лоррейн бросила на него взгляд, полный такой злости, что я поняла: отец молчал не потому, что ничего не знал. Он боялся.
— Когда ты узнал? — спросила я.
Он снял очки и протёр их краем рубашки.
— В прошлом году. Я нашёл письмо нотариуса среди налоговых бумаг. Хотел рассказать тебе, но Лоррейн сказала, что у неё больное сердце и она не переживёт скандал.
— И ты позволил ей продолжать?
— Я ошибся.
Это было первое честное признание за весь вечер. Но оно не возвращало пять лет.
В архиве Эвелин показала мне оригинал завещания. На нём стояла настоящая печать, подпись Гарольда и условие: квартира переходила мне, когда Мэйси исполнится три года. Дедушка специально указал возраст, потому что хотел, чтобы я могла сама защитить ребёнка, если когда-нибудь останусь одна.
Я перечитала строку дважды.
Мэйси исполнилось три месяца назад.
Дата вступления в наследство наступила именно сегодня.
— Лоррейн знала об этом? — спросила я.
— Она получила уведомление десять дней назад, — ответила Эвелин. — После этого к нам пришёл запрос на изменение владельца. Мы его отклонили.
Я вспомнила банковское сообщение. Мать не пыталась сохранить квартиру. Она пыталась успеть перевести её Тарин до того, как я узнаю о наследстве.
Но был ещё один вопрос.
— Почему отец поставил наши сумки в коридор?
Эвелин посмотрела на него.
— Он тоже оставил заявление.
Я вернулась в дом с оригиналом завещания в руках. Мать стояла у раковины. Перед ней лежала пустая миска, из которой она вылила суп.
— Я не хотела, чтобы Тарин узнала, — сказала она. — Её фирма должна была закрыться. Она взяла кредиты, а я обещала вернуть их после продажи квартиры. Я думала, ты уступишь, как всегда.
— А если бы я уступила?
— Ты бы осталась с дочерью у бывшего мужа на кухне. Но Тарин была бы спасена.
Тарин закрыла лицо.
— Я не просила тебя красть у неё.
— Ты просила меня помочь!
— Я просила денег на долги. Не её наследство.
Отец положил на стол связку ключей.
— Я подписал заявление, что знал о подделке и скрывал завещание. Я готов подтвердить всё.
Мать посмотрела на него так, будто он ударил её.
— Ты разрушишь наш брак.
— Ты разрушила его, когда заставила меня выбирать между страхом и дочерью.
Я могла потребовать немедленного выселения. Могла оставить мать без жилья так же легко, как она оставила нас без ужина. Но, глядя на её дрожащие руки, я поняла: месть не вернёт мне ни одного вечера с Мэйси и не сотрёт вопрос, который дочь задала у стола: «Мы сделали что-то плохое?»
Я сказала Эвелин, что заберу квартиру законным путём, а матери дам тридцать дней на переезд. Тарин должна была продать фирму, вернуть каждый подтверждённый перевод и подписать отказ от любых претензий. Отец согласился свидетельствовать, а затем сам собрал свои вещи.
— Ты уходишь от неё? — спросила я.
— Я ухожу от человека, которым стал рядом с ней.
Лоррейн осталась в кухне одна. Она позвала меня, когда я застёгивала рюкзак Мэйси.
— Брук, я всё-таки твоя мать.
Я посмотрела на пустую миску.
— Тогда запомни, что в ней было.
Через неделю Тарин принесла первый платёж и положила его рядом с договором. Она не оправдывалась. Только сказала, что продаст всё, чтобы вернуть долг.
— Я не знаю, сможешь ли ты когда-нибудь меня простить, — прошептала она.
— Я тоже не знаю.
Это был единственный ответ, который я могла дать честно.
Лоррейн подписала бумаги о передаче квартиры и уехала в маленький дом, который Уоррен снял отдельно от неё. Не из жалости, объяснил он. Чтобы она не могла больше распоряжаться чужой жизнью.
Я оставила кухонный стол пустым до тех пор, пока не оформила всё наследство. Потом достала миску, вымыла её и поставила перед Мэйси.
— Сегодня суп не убежит? — спросила она.
— Нет, — ответила я. — Сегодня он останется у тебя.
Она взяла ложку обеими руками. За окном шумели машины, на столе лежал настоящий документ с подписью дедушки, а в миске медленно остывал бульон, который никто больше не мог у нас отнять.
