ЧАСТЬ 4
— Не отвечай, — сказала Валентина.
Но Гарольд уже нажал кнопку.
— Говорите.
Мы слышали голос управляющей пекарни. Она говорила быстро, почти шёпотом.
— Господин Гарольд, простите, что звоню в такое время. Сегодня утром с вашего резервного счёта ушла крупная сумма. Получатель — частная клиника в соседнем городе.
Я почувствовал, как у меня похолодели пальцы.
— Какая клиника? — спросил дедушка.
— Детское отделение дыхательной терапии. Перевод оформлен на имя Эммы Морроу.
Все посмотрели на меня.
Даже Валентина.
Гарольд нахмурился.
— Я не отправлял эти деньги.
— Но я отправляла, — тихо сказала мама.
У меня перехватило дыхание.
— Что?
Она подняла глаза. В них не было прежней раздражённой уверенности. Только страх и усталость.
— Я узнала, что в вашей больнице нет нужного оборудования для следующего этапа лечения. Доктор Уильямс сказала, что Эмме может понадобиться дыхательная реабилитация. Я позвонила в клинику и попросила принять её, если состояние ухудшится.
— После того как украла деньги?
— Я перевела остаток обратно. И добавила свои.
Гарольд быстро проверил телефон.
— Остаток действительно вернулся. Но почему ты не сказала нам?
Мама сжала ремешок сумки.
— Потому что знала, что ты меня выгонишь из пекарни. А Стефания… она бы потеряла всё.
Стефания повернулась к матери.
— Ты не спасала меня. Ты просто решила, что Эмма меньше важна.
— Я думала, Илья справится. Он всегда справлялся.
Эта фраза ударила сильнее всего.
Я посмотрел на женщину, которая когда-то держала меня за руку перед первым школьным звонком, а теперь оправдывала ложь моей дочерью.
— Я справлялся не потому, что мне не нужна была помощь, мама. А потому, что ты заставляла меня молчать, когда помощь нужна была другим.
Валентина закрыла лицо ладонями.
Доктор Уильямс появилась в дверях.
— Эмма проснулась и спрашивает о вас.
Я вошёл в палату. Дочь лежала бледная, но глаза у неё были открыты.
— Папа, почему все ссорятся?
Я сел рядом.
— Потому что взрослые иногда принимают очень глупые решения.
— А дедушка сердится?
— Он защищает тебя.
Эмма посмотрела на медную подвеску у меня на рюкзаке.
— Мой талисман сломался?
Я снял его и положил ей на ладонь.
— Нет. Он привёл нас к правде.
Она нахмурилась.
— А торт?
В палату вошла Стефания. На её лице не осталось праздничной косметики, а браслет с розовыми и голубыми бусинами она сняла и держала в кулаке.
— Я могу заказать новый, — сказала она.
— Не нужно, — ответил я.
— Нужно. Только не для праздника. Для Эммы, когда ей разрешат есть сладкое.
Дочь посмотрела на неё настороженно.
— Ты правда злилась, что я заболела?
Стефания опустилась на стул.
— Я злилась на всё вокруг. Но это не оправдание. Я была эгоисткой.
Эмма долго молчала, потом спросила:
— Ты выберешь шоколадный?
Стефания улыбнулась сквозь слёзы.
— Только если ты сама выберешь украшение.
На следующий день Гарольд пришёл в больницу с двумя папками. В первой лежали документы на счёт Эммы. Он убрал Валентину из числа распорядителей и назначил независимого попечителя. Во второй были бумаги пекарни.
— Я передумал насчёт передачи Моррисона, — сказал он.
Стефания вздрогнула.
— Ты лишишь меня пекарни?
— Я лишу тебя не пекарни, а права делать вид, что её можно удержать чужими деньгами. Долги оформлены на Дерека. Он продаст машину и оборудование, а ты начнёшь с маленькой кондитерской стойки. Если захочешь работать, я помогу. Если захочешь только красивых фотографий — нет.
Дерек резко поднял голову.
— Вы не можете распоряжаться нашей жизнью.
Гарольд посмотрел на него спокойно.
— Моими деньгами — могу. Своими решениями распоряжайтесь сами.
Дерек вышел из палаты. Стефания осталась.
Валентина пришла вечером одна. Она не принесла цветов и не произнесла заученных извинений. В руках у неё был небольшой бумажный пакет.
— Я принесла документы о возврате денег, — сказала она. — И расписку. Я буду выплачивать всё до последней копейки.
Я взял бумаги.
— Это правильно.
— Я понимаю, что ты не хочешь меня видеть.
— Я не знаю, чего хочу.
Она кивнула.
— Я могу приходить к Эмме?
Я посмотрел на дочь. Она спала, обхватив пальцами медную подвеску.
— Только если она сама согласится. И только без разговоров о том, что семья должна жертвовать детьми ради праздников.
— Хорошо.
— И без обвинений Джессики. Вопросы об опеке решим спокойно, через специалистов. Не в коридоре и не рядом с Эммой.
Мама кивнула. Ей было больно это слышать, но она не спорила.
Через три дня Эмму перевели из реанимации. Она всё ещё быстро уставала, но уже могла сидеть у окна с книжкой и делать маленькие глотки воды. Джессика пришла и впервые за всё время спросила у врача, как правильно пользоваться запасным ингалятором.
— Запишите, пожалуйста, — сказала она. — Я не хочу больше ошибаться.
Я дал ей блокнот.
— Записывай.
Она посмотрела на меня.
— Я была неправа.
— Да.
— Я могу остаться?
Я кивнул.
Не потому, что всё простил.
Потому что Эмме нужна была мать, которая учится, а не женщина, которая защищает собственную гордость.
Через неделю в больницу приехала управляющая Моррисона. Она принесла коробку, перевязанную не лентой, а широкой бумажной полоской с печатью пекарни.
— Это не торт, — предупредила она. — Врач разрешил только посмотреть.
Эмма приподнялась на подушке.
— А что внутри?
— Табличка для новой витрины.
Я открыл коробку. Там лежала небольшая деревянная табличка с выжженными буквами: «Шоколад Эммы. Рецепт только после разрешения врача».
Стефания рассмеялась первой. Даже Гарольд улыбнулся.
— Я поставлю её в пекарне, — сказала Стефания. — И каждый проданный кусок будет пополнять счёт на лечение детей.
Я посмотрел на неё.
— Ты уверена?
— Да. Мне надоело устраивать праздники, после которых кому-то становится хуже.
Эмма протянула руку к табличке.
— А когда мне можно будет торт?
Доктор Уильямс, стоявшая у двери, ответила:
— Когда твои лёгкие разрешат.
— А если я попрошу очень вежливо?
— Тогда они всё равно будут решать.
Мы засмеялись. Смех получился тихим, осторожным, но настоящим.
Позже, когда все ушли, Гарольд задержался у кровати.
— Илья, я должен был заметить раньше.
— Ты не мог знать.
— Мог. Я слишком долго считал, что Валентина просто устала и запуталась.
Я покрутил в пальцах медный талисман.
— Иногда люди показывают, кто они, не словами. А тем, кого они готовы оставить без воздуха.
Гарольд посмотрел на Эмму и поправил край её одеяла.
— Тогда пусть она запомнит другое. Кто пришёл, когда она не могла позвать.
Утром Эмма попросила прикрепить талисман к её больничной тумбочке. Она сама продела шнурок в маленькое отверстие и повесила рядом с расписанием процедур.
Под ним лежала записка от Стефании: «Первый кусок — тебе. Но только после разрешения врача».
Эмма прочитала её, взяла карандаш и добавила внизу одну строчку:
— Пусть мама тоже получит кусочек. Если она скажет правду.
И в палате, где несколько дней подряд слышно было только дыхание аппарата, медная подвеска тихо звякнула о стекло, словно кто-то наконец ответил.
Пропустили начало?
