ЧАСТЬ 4
Я вскочил так быстро, что стул ударился о стену.
— Доктор! — крикнула Елена.
Патриция Уильямс вбежала в палату, за ней двое медсестёр. Эмма металась под одеялом, пальцы цеплялись за край маски, а на мониторе цифры тревожно мигали.
— Все назад, — приказала доктор. — Майлз, говорите с ней. Только с ней.
Я наклонился к дочери.
— Эмма, это папа. Слышишь мой голос?
Она кивнула, но вдох получался рваным.
— Кит… — выдохнула она.
Я снял с её рюкзака маленького кита и поднёс к её ладони.
— Он здесь. Держи его.
Эмма сжала брелок. Доктор ввела лекарство, медсестра поправила маску, и через долгие секунды показатели начали возвращаться к прежнему ритму.
Я стоял, прижавшись ладонью к холодному поручню кровати. Мать, Стефани и Дерек всё это время оставались в коридоре. Никто не вошёл.
Когда доктор сказала, что опасность миновала, Гарольд продолжил:
— Джессика подписала заявление после разговора с твоей матерью. Она получила деньги и обещание, что мать будет помогать ей с жильём.
Я посмотрел на Джессику, которая стояла у стены.
— Это правда?
Её лицо стало мокрым от слёз, но голос оставался упрямым.
— Мне предложили оплатить несколько консультаций. Я не знала, что Эмма действительно в таком состоянии.
— Ты видела её здесь.
— Я испугалась, Майлз. Ты был один, твоя мать кричала, а я решила, что ты всё потерял контроль.
— Ты решила это, пока наша дочь лежала под аппаратами?
Джессика опустила глаза.
— Я ошиблась.
Гарольд достал второй лист.
— Это расписка. Твоя мать передала Джессике деньги в пятницу утром. Вот подпись.
Мать резко потянулась к бумаге.
— Ты не имеешь права!
— Имею. Деньги были сняты с семейного счёта, которым ты распоряжалась как доверенное лицо. Я уже отменил твоё право подписи.
Стефани отступила на шаг.
— Ты потратила деньги Эммы на мой праздник?
— Я хотела сохранить семью, — прошептала мать.
— Нет, — сказала Стефани. — Ты хотела сохранить видимость семьи.
Дерек снял с пальца золотой перстень и положил его на подоконник.
— Мы вернём всё до последней копейки. И отменяем зал. Праздник закончился.
Мать посмотрела на него так, будто он ударил её.
— Вы все против меня?
Я ответил не сразу.
— Я против того, чтобы Эмму называли помехой.
Гарольд передал мне документ. В нём было указано: деньги переводятся под независимое медицинское управление, а все решения по лечению принимаются только мной и врачом. Ни мать, ни Джессика, ни любой другой родственник не могли прикоснуться к счёту.
— Почему ты не сказал мне раньше? — спросил я.
— Твоя мать обещала, что всё объяснит. Я поверил ей, потому что это было удобнее, чем признать: моя дочь давно научилась прятать жестокость за словом «семья».
Он тяжело сел на стул.
Мать подошла к стеклу палаты. Эмма уже спала, держась за пластикового кита. Несколько секунд мать смотрела на неё, потом повернулась ко мне.
— Я боялась, что отец лишит меня всего.
— Ты боялась потерять деньги.
— Я боялась стать никем.
В её голосе впервые не было приказа. Только усталость. Но усталость не возвращала нам четверг, не стирала её звонок и не отменяла того, что Эмма слышала каждую ссору через дверь.
— Ты можешь приходить к ней, — сказал я. — Но только если доктор разрешит и если ты больше никогда не будешь говорить ей, что она мешает взрослым.
Мать прикрыла глаза.
— Она слышала?
— Дети слышат всё.
Стефани подошла к кровати, когда доктор разрешила войти. Она не принесла шаров и не стала фотографировать. В руках у неё был маленький бумажный пакет.
— Что там? — спросил я.
— Деньги за торт. И чек за всё, что я потратила на праздник. Я хочу вернуть их на лечение.
— Это не исправит случившееся.
— Знаю. Поэтому я ещё отменила публикации и написала всем, почему ты не пришёл. Не чтобы выглядеть хорошей. Чтобы они перестали считать Эмму виноватой.
Эмма открыла глаза.
— Тётя Стефани?
Стефани села рядом, не касаясь трубок.
— Прости меня, маленькая.
Эмма посмотрела на неё и слабо подняла пластикового кита.
— Он не любит громкие праздники.
Стефани заплакала, а я впервые за последние дни позволил себе выдохнуть.
Джессика подписала отказ от срочной смены опеки и согласилась проходить встречи с семейным специалистом. Она не просила прощения у меня. Вместо этого каждый день звонила в отделение и спрашивала у Елены, какие лекарства нужны Эмме. Это было немного. Но это было действие, а не обещание.
Мать уехала из больницы одна. Гарольд не кричал на неё и не проклинал. Он просто забрал у неё ключи от банковской ячейки и сказал, что больше не будет прикрывать её ложь перед родственниками.
Через несколько дней доктор сняла с Эммы часть оборудования. Она всё ещё быстро уставала, но уже могла говорить без маски.
Я достал из рюкзака тот самый заказ на шоколадный торт — смятый листок с датой праздника и жирным пятном от пальца кондитера. Я хотел выбросить его, но Эмма попросила оставить.
— Можно сделать из него кораблик? — спросила она.
— Из заказа на торт?
— Кораблик должен уплыть от всех, кто говорит, что я мешаю.
Я сложил бумагу по её указаниям. Кривой кораблик получился слишком маленьким, но Эмма поставила его на край подноса рядом с пластиковым китом.
Гарольд наклонился к ней.
— Куда поплывём?
Эмма подумала и ответила:
— К доктору. Она умеет возвращать воздух.
Патриция Уильямс услышала это и улыбнулась.
А я смотрел на бумажный кораблик, который дрожал от каждого движения аппарата, и держал дочь за руку.
На борту, сложенном из несостоявшегося праздничного заказа, Эмма сама написала фломастером: «Для тех, кто пришёл».
И первым пассажиром она нарисовала маленького кита.
