ЧАСТЬ 4

…Я не успела спросить, кого именно они нашли.

В ту же секунду за воротами погасли фары грузового фургона. Наступила такая тишина, что я услышала, как в кабинете тикают часы над дверью.

Потом в домофоне раздался чужой голос:

— Пейдж Харпер? Я судебный пристав. У меня распоряжение о временном доступе к объекту.

Артур уже набирал номер.

— Не открывай, — сказал он. — Я сейчас свяжусь с судом.

Мать бросилась к панели.

— Впустите его! Это наша семейная собственность!

— Замолчите, — резко сказал Артур через громкоговоритель. — Любая попытка проникновения будет зафиксирована.

— Вы не можете так с нами разговаривать! — закричала Мэллори.

— Могу. Особенно после того, как прослушал запись.

Грант вырвал телефон из её руки и швырнул его на землю. Стекло рассыпалось по мокрому асфальту, как ледяные осколки.

— Всё пошло не так, — сказал он.

— Ты обещал, что она ничего не найдёт, — ответила Мэллори.

— Я обещал, что ты принесёшь мне ключ.

— Я принесла!

— Ключ от дома, а не от её памяти.

Я смотрела на них через камеру и вдруг поняла: они не были единым заговором. Они просто долго толкали друг друга к краю, пока не обнаружили, что край стоит у моих ворот.

Артур дозвонился до дежурного судьи. Говорил он тихо, почти без эмоций, но его пальцы так сильно сжимали телефон, что побелели костяшки.

Через двадцать минут судья выдал срочное распоряжение приостановить любые действия с моей собственностью до проверки подлинности документов. Через сорок минут полиция получила заявление о подделке подписи, незаконном проникновении в дом и попытке мошенничества.

Машина пристава уехала первой.

Мать осталась.

Она стояла под дождём, прижимая пальто к груди. Её волосы намокли, тушь потекла под глазами.

— Пейдж, — сказала она через домофон уже совсем другим голосом, — пожалуйста, выйди.

Я не хотела выходить. Но некоторые двери нужно закрывать не из кабинета.

В семь минут одиннадцатого я открыла маленькую калитку. Маркус и двое сотрудников встали рядом со мной. Артур держал папку под мышкой.

Мать смотрела на меня через мокрые пряди волос.

— Я не хотела, чтобы всё так получилось.

— Но ты хотела, чтобы я отдала дом.

Она опустила глаза.

— Мы думали, ты должна поделиться.

— Поделиться можно тем, что тебе принадлежит.

— Ты моя дочь.

— Именно поэтому ты знала, что я поверю тебе дольше, чем любому другому человеку.

Мэллори стояла позади неё. На её пальце всё ещё был тот самый браслет со звездой.

— Пейдж, я не хотела тебя обидеть, — сказала она.

— Ты вошла в мой кабинет ночью.

— Я искала только бумаги.

— Ты знала, что они существуют?

Она молчала.

Артур включил запись на телефоне. Над двором разнёсся голос Гранта:

— Когда она подпишет, дом и мастерская уйдут банку.

Мэллори закрыла лицо руками.

Грант отвернулся.

Но запись продолжалась.

— А если не подпишет, мы сделаем так, чтобы она сама выглядела мошенницей.

Это были его слова. Его собственный голос. Его паузы, его усмешка, его уверенность.

Грант медленно поднял голову.

— Вы не можете использовать это.

— Почему? — спросил Артур.

— Потому что это записано незаконно.

— Камера принадлежит Пейдж и стояла в её кабинете. Кроме того, ты говорил это человеку, которого нанял сам.

У ворот появился мужчина в тёмном плаще. Я сразу узнала его по фотографии из папки. Это был тот самый нотариус, чью печать использовали в поддельной сделке.

Он держал обе руки перед собой.

— Я хочу дать показания, — сказал он.

Грант побледнел.

— Ты обещал молчать.

— Ты обещал оплатить лечение моей жены. А потом перестал отвечать.

Мужчина передал Артуру флешку и конверт.

— Здесь копии переписки и переводов. Мэллори принесла мне образец подписи Пейдж. Грант дал текст документа. Ваша мать знала, что всё подделано.

Мать закрыла глаза.

Я услышала, как Маркус втянул воздух.

Мне хотелось закричать. Хотелось спросить, почему им было недостаточно просто попросить помощи. Но ответ я уже знала. Они не хотели помощи. Они хотели вернуть себе право распоряжаться мной.

Полиция приехала через несколько минут.

Грант попытался позвонить своему адвокату, но тот ответил лишь один раз.

— Я не буду вас представлять, — услышала я через открытый телефон. — Вы скрыли от меня запись и поддельные документы.

— Ты не можешь бросить меня сейчас!

— Могу. И уже бросил.

Мэллори плакала молча. Мать не сопротивлялась, когда ей надели наручники. Она только посмотрела на меня.

— Ты правда не впустишь нас?

Я ответила не сразу.

— Нет.

Это было самое короткое слово в моей жизни.

Через два дня я приехала в отделение полиции на допрос. На столе лежал диктофон. Следователь включил запись с камеры, и я снова услышала голос Гранта.

«Дом и мастерская уйдут банку».

Я сидела напротив него за стеклом. Он слушал собственные слова и сначала качал головой, будто их произнёс кто-то другой.

— Это вы сказали? — спросил следователь.

Грант провёл ладонью по лицу.

— Я был зол.

— Вы сказали это трижды.

— Я не собирался…

Он замолчал.

Запись продолжилась.

«Мы сделаем так, чтобы она сама выглядела мошенницей».

Грант впервые понял, что его голос нельзя забрать обратно.

— Пейдж, — сказал он, когда меня вывели из комнаты, — ты могла просто помочь.

Я посмотрела на него через стекло.

— Я помогала вам двенадцать лет назад. Вы решили, что это будет длиться вечно.

Мою старую комнату я не видела с тех пор, как меня выгнали из дома. Через неделю следователь передал мне фотографию из обыска у матери. На ней была пустая детская, где когда-то стояла моя кровать. На стене остался светлый прямоугольник от старого плаката.

На подоконнике лежала моя фотография из школьного альбома.

Лицом вниз.

Я долго смотрела на этот снимок, а потом убрала его в ящик. Не потому, что хотела забыть. Просто больше не хотела, чтобы моё прошлое висело там, где никто не собирался его беречь.

Суд признал документы поддельными. Залог отменили. Грант получил срок за мошенничество и подделку документов. Мэллори заключила соглашение со следствием, вернула деньги и прошла обязательную программу помощи при зависимости от азартных игр. Она не стала невиновной, но впервые перестала прятаться за материнским голосом.

Мать получила наказание за участие в схеме и незаконное проникновение. Я не пришла на заседание. Артур сказал, что моё заявление было достаточно ясным.

Я не хотела видеть, как они падают.

Я хотела перестать держать их на своих плечах.

Через три месяца в мастерской стало тише. Не потому, что заказов стало меньше. Просто мы установили новые ворота, камеры и правило: никто не входит без разрешения владельца.

По утрам я открывала цех в семь. Маркус включал старое радио. В углу пахло апельсиновым маслом и свежей сосной. Мы начали делать небольшие столы для семей, которые переезжали в первые собственные дома.

Однажды я взяла под опеку девочку по имени Лив. Ей было восемь, и она терпеть не могла закрытые двери.

— А если за ними кто-то хороший? — спросила она, когда я показала ей комнату.

— Тогда он постучит, — ответила я.

Она подумала и приклеила на дверь бумажную табличку: «Сначала спроси».

В январе выпал первый снег. Лив сидела на полу у окна и рисовала дом с красной крышей. Рядом она нарисовала ворота, а на воротах — маленький медный чайник.

— Почему чайник? — спросила я.

— Он охраняет дом, — сказала она. — И напоминает, что внутри тепло.

Я улыбнулась.

Медный брелок всё это время лежал у меня в кармане. Его ручка по-прежнему была погнута, а на боку осталась царапина от той ночи, когда я сжимала его в кулаке перед закрытым шкафом.

Через пять месяцев пришло сообщение от Мэллори.

«Можно мне приехать? Я хочу поговорить с тобой без мамы и Гранта».

Я долго смотрела на экран.

Когда-то я бы ответила сразу. Придумала бы оправдание, нашла деньги, открыла дверь и снова стала бы той девятнадцатилетней девочкой, которая считала чужие проблемы важнее собственного сна.

Но теперь я написала:

«Ты можешь обратиться к своему адвокату или к специалисту, который помогает тебе. В мой дом приезжать не нужно. Я не готова возобновлять отношения».

Я поставила телефон экраном вниз.

Через минуту он снова завибрировал.

«Ты правда больше не сестра мне?»

Я не ответила.

Не всякая тишина означает жестокость. Иногда это единственный способ услышать себя.

Вечером мы с Лив закрывали мастерскую. Она проверила замок, потом подняла голову.

— Пейдж, а если завтра кто-нибудь опять приедет без спроса?

Я достала из кармана медный брелок и повесила его на крючок у двери.

— Тогда мы не откроем.

Лив улыбнулась и погасила свет.