ЧАСТЬ 4
В комнате Марты погас экран телефона, но никто не пошевелился.
За стеной гремел поезд. Стёкла дрожали в деревянных рамах, и от этого казалось, будто сам дом пытается сказать нам что-то важное.
— Моего отца нет в живых, — повторила мама. — Кто мог назваться им?
— Не знаю, — ответила заведующая. — Он предъявил старый паспорт и сказал, что должен забрать письмо до того, как его увидит Кристина.
Я посмотрела на маму.
— У тебя есть брат?
Она побледнела.
— Есть. Сергей.
Марта закрыла альбом.
— Ваш дядя приезжал ко мне два месяца назад. Он спрашивал, сохранились ли документы о Натане.
— Почему ты мне не сказала? — спросил Ной.
— Потому что думала, что он просто хочет убедиться, что прошлое не всплывёт.
— А теперь?
Марта посмотрела на маму.
— Теперь я думаю, он хочет забрать письмо, потому что там написано, зачем ваш отец всё это сделал.
Мама опустилась на стул. Её руки лежали на коленях, и треснувшие часы больно впивались в кожу.
— Я всю жизнь думала, что папа заставил меня отказаться от Ноя, потому что ему было стыдно иметь внука с особенностями развития, — сказала она. — Но если он пытался уничтожить документы, значит, причина была другой.
Я достала телефон.
— Позвоним нотариусу.
— Уже поздно, — сказала Марта. — Его контора закрыта.
— Тогда поедем туда.
Ной поднялся.
— Я тоже поеду.
Мама встала следом.
— Нет. Сегодня твой выпускной.
— Я двенадцать лет ждал этот день. Если правда решила прийти вместе со мной, пусть садится в машину.
У меня защемило в груди. Он произнёс это почти шутливо, но пальцы у него дрожали.
Через двадцать минут мы остановились у небольшого здания на площади. На первом этаже горел свет. Дверь была заперта, но внутри двигалась тень.
Мама постучала.
Ответил Сергей.
Он открыл дверь лишь на цепочку. Я видела его лицо по старым семейным фотографиям: тот же тяжёлый подбородок, те же светлые глаза, которые всегда смотрели так, будто собеседник уже проиграл.
— Вам нельзя сюда, — сказал он.
— Ты приехал за письмом моего отца, — ответила мама.
— Я приехал забрать семейные бумаги.
— Семейные? — спросила я. — Тогда почему в них нет Ноя?
Сергей дёрнул цепочку.
— Не произноси это имя так, будто понимаешь, о чём говоришь.
Ной шагнул вперёд.
— Я понимаю достаточно.
Сергей взглянул на него и отступил. На его лице мелькнул страх, которого я никогда не видела.
Внутри, на столе, лежал коричневый конверт с нотариальной печатью. Сергей схватил его, но мама перегородила ему путь.
— Отдай.
— Ты не имеешь права.
— Это письмо адресовано мне.
— Тебе — нет. Твоему отцу.
Я заметила, как край конверта выскользнул из его пальцев. На обороте стояла дата — день моего рождения.
Сергей рассмеялся, но смех вышел сухим.
— Ваш отец не хотел, чтобы ты узнала, что произошло. Он собирался забрать Ноя обратно, когда ему исполнилось восемнадцать. Не из любви. Ему нужна была подпись парня для оформления старого наследства.
Ной нахмурился.
— Какого наследства?
— Земля у железной дороги. И доля в компании. Твой отец записал её на ребёнка, которого считал своим первым наследником. Но когда понял, что Натан имеет особенности развития, решил, что проще будет объявить его чужим.
Мама закрыла глаза.
— Он продал моё решение за деньги.
— Нет, — сказал Сергей. — Он продал своё имя. А я пытался сохранить хотя бы то, что осталось.
— Ты лжёшь, — сказала я.
Он резко повернулся ко мне.
— Я помогал тебе! Оплачивал лечение твоей матери, когда она заболела. Следил, чтобы документы не всплыли. Если бы правда вышла раньше, семья развалилась бы.
— Семья уже развалилась, — ответила я. — Просто ты заставил нас жить среди обломков и называть это порядком.
Сергей сжал конверт.
— Тебе не нужны эти деньги.
— Возможно, — сказал Ной. — Но мне нужно знать, почему меня отдали.
Он забрал конверт у Сергея. Не вырвал. Просто протянул руку и дождался, пока тот отпустит.
Внутри лежало письмо от деда, две страницы и копия старого завещания. Мы прочитали его прямо под жёлтой лампой.
Дед писал, что не мог принять рождение ребёнка с синдромом Дауна и боялся, что дочь станет предметом насмешек. Он подкупил своего сына, Сергея, чтобы тот убедил Марину подписать отказ. Землю он завещал Ною, но поставил условие: наследство перейдёт ему только после совершеннолетия, если его опекуны подтвердят, что он способен распоряжаться им самостоятельно.
Марта заплакала.
— Вот почему Сергей пришёл сегодня.
— Он хотел признать меня способным? — спросил Ной.
— Он хотел твоей подписи, — сказала мама. — Чтобы продать землю без твоего согласия.
Сергей ударил ладонью по столу.
— Я хотел защитить активы семьи!
Ной спокойно посмотрел на него.
— Ты даже не знаешь, что такое защищать.
Сергей открыл рот, но не ответил. Не потому, что ему нечего было сказать. Просто вся его уверенность держалась на одном: он считал Ноя человеком, за которого можно решать. А теперь тот стоял перед ним и сам держал письмо.
Утром мы поехали к нотариусу. Не для того, чтобы немедленно забрать землю и деньги. Ной настоял, чтобы его интересы представляла независимая специалистка, которую не знала наша семья. Он хотел разобраться во всём сам, шаг за шагом.
Мама подписала заявление о признании его своим сыном. Рука у неё дрожала так сильно, что чернила легли неровно.
Ной прочитал строку и спросил:
— Ты правда хочешь, чтобы я был твоим сыном сейчас, когда все документы это разрешают?
Она посмотрела на него.
— Я хотела этого с той минуты, когда увидела тебя в родильном доме. Но хотеть недостаточно. Поэтому я буду ждать, пока ты сам решишь, кем я тебе стану.
Он долго молчал, потом достал из кармана бутоньерку.
Розмарин уже начал осыпаться.
— Я всё равно хочу на выпускной, — сказал он.
— После такой ночи? — спросила я.
— Именно после такой ночи.
Мы приехали, когда музыка уже играла. У входа Ной остановился и протянул мне руку. В другой он держал папку с завещанием, которую больше никто не мог у него отнять.
— Кристина, — сказал он, — ты помнишь, что обещала мне в шесть лет?
— Помню.
— Тогда не опаздывай. Первый танец уже начался.
Я взяла его за руку. Мама осталась у машины, но Ной обернулся.
— Мам, ты идёшь?
Она прикрыла рот ладонью.
Потом подошла к нам, поправила его съехавшую бабочку и впервые позволила себе не прятать слёзы.
В зале пахло воском, лимонадом и розмарином. Когда объявили медленный танец, Ной вышел в центр, а я встала рядом. Он двигался неловко, считая про себя каждый шаг, и всё время поглядывал на мать.
Марина сидела у стены, прижимая к груди копию свидетельства о рождении. Сергей не пришёл. Его подпись на документах теперь проверяли специалисты, а землю временно нельзя было продать.
Но для Ноя это было не главным.
После танца он отдал мне засохшую веточку из бутоньерки.
— Чтобы ты не забыла, — сказал он.
Я сжала её в ладони.
— Я уже не забуду.
— Хорошо. Потому что завтра нам нужно решить, как назвать маму.
Мы оба посмотрели на Марину.
Она стояла посреди школьного зала, держа в руках первый настоящий семейный снимок — тот, на котором были мы трое.
И Ной тихо сказал ей: «Мам, потанцуем?»
