ЧАСТЬ 4

Телефон продолжал звонить, пока Илья смотрел на экран, будто боялся прикоснуться к нему.

— Ответь, — сказала я.

— Бабушка, это невозможно.

— Я сорок лет ждала невозможного. Ответь.

Он нажал кнопку.

— Да, это я… Говорите.

Мы слышали только его сторону разговора. Ворон стоял рядом, мокрый и напряжённый, а Артём больше не пытался вырваться. Савелий смотрел на телефон так, будто тот был оружием.

— Как фамилия пациента? — спросил Илья.

Он резко выпрямился.

— Повторите.

На другом конце что-то сказали.

— С какой даты он у вас?

Илья закрыл глаза.

— Я еду.

Он убрал телефон, но не опустил руку.

— Это был архивный фельдшер из районной больницы, — сказал он. — Они разбирали старые истории пациентов перед ремонтом. Нашли мужчину без документов. В карточке двадцатичетырёхлетней давности указано: «Михаил Ларионов. Тяжёлое отравление дымом. Потеря памяти. Доставлен неизвестными».

Я покачала головой.

— Нет.

— Я тоже так подумал.

— Твой отец умер в пожаре. Я видела его куртку.

— Ты видела куртку, бабушка. Не его.

Эта мысль ударила сильнее, чем любой крик. Все эти годы я держалась за один образ: обугленная дверь склада, пожарный, который снял с крюка мужскую куртку, и медная пряжка, которую мне передали в коробке. Но тела не было.

Савелий вдруг рассмеялся.

— Он жив? После всего этого?

— Кто знал? — спросил Илья.

Савелий отвернулся.

— Тот, кто приказал забрать его из огня.

— Назови его.

Савелий молчал.

Артём поднял голову.

— Не говори.

— Ты уже всё разрушил, — процедил Савелий.

— Я ничего не разрушал. Я хотел добраться до границы.

— Ты хотел добраться до денег.

Илья шагнул к Савелию.

— Где мой отец?

Савелий посмотрел на него. На лице у него впервые появилась не злость, а усталость.

— В больнице Святого Николая. Его привезли туда под именем Павел Громов. Человек, который забрал его из огня, не хотел свидетеля. Но убить не смог. Михаил выжил, только память к нему так и не вернулась.

Я схватилась за край колодца.

— Почему ты молчал?

— Потому что он был единственным, кто мог назвать настоящего заказчика.

— А потом?

— Потом я понял, что если заговорю, меня уберут раньше него.

— И поэтому пришёл сюда с оружием?

Савелий опустил взгляд на свои мокрые ботинки.

— Я пришёл за папкой. Думал, сожгу её и исчезну.

— Ты мог просто попросить, — сказала я.

Он усмехнулся без радости.

— После двадцати четырёх лет люди уже не просят. Они забирают.

Илья достал из кармана наручники, но остановился.

— Бабушка, ты готова поехать со мной в больницу?

Я посмотрела на папку. В ней лежала подпись моего мужа, признание Савелия и список людей, которые столько лет жили на украденной земле. Но теперь в ней было ещё кое-что — адрес, которого я боялась больше самой смерти.

— Да, — ответила я. — Только сначала я хочу услышать его голос.

Мы уехали до рассвета. Артёма передали охране, Савелия увезли отдельно. Он не сопротивлялся. На повороте к трассе он попросил остановиться.

— Надежда, — сказал он через открытую дверцу машины, — если Михаил меня узнает, он вспомнит и то, что я сделал.

— Он имеет право вспомнить.

— А если не вспомнит?

Я посмотрела на него.

— Тогда тебе придётся жить с тем, что знаешь ты.

В больнице пахло хлоркой и варёной капустой. На третьем этаже, в маленькой палате у окна, лежал старик с тонкими руками и белой полосой шрама на виске.

Илья остановился в дверях.

— Папа?

Мужчина повернул голову.

Он долго смотрел на Илью, словно пытался собрать его лицо из разрозненных кусочков прошлого.

Потом увидел меня.

Его пальцы дрогнули.

— Надя? — прошептал он.

Я подошла к кровати и положила на одеяло старый можжевеловый свисток.

Михаил коснулся его, закрыл глаза и тихо свистнул три раза.

Так же, как делал в лесу.

Илья опустился на стул, а я впервые за двадцать четыре года позволила себе заплакать не от горя.

Внизу, в папке, всё ещё лежал список. Но рядом с ним теперь появился новый лист — заявление Михаила, написанное дрожащей рукой: