ЧАСТЬ 4
…Я почувствовала, как холод проходит от пальцев к плечам.
— От имени Анны Петровны? — переспросила я.
Женщина кивнула.
— Он подал заявление о продаже дома в Тамбовской области.
Виктор резко шагнул к столу.
— Какого дома?
— Дома вашей матери. Вместе с участком.
Паша закрыл лицо ладонью.
Машка смотрела на него так, будто перед ней стоял незнакомый человек.
— Ты хотел продать и квартиру, и дом?
— Мне нужно было выбраться, — пробормотал он.
— Из чего? — спросила я. — Из долгов, которые ты сам набрал?
Он поднял голову.
— Ты не понимаешь. Я вложил деньги в склад. Партнёр сбежал. Кредиторы начали давить. Я думал, что продам квартиру, закрою всё, а потом куплю вам другое жильё.
— Нам? — Машка горько усмехнулась. — Ты даже детям не сказал, что они могут лишиться комнаты.
Нотариус положила на стол заявление. Подпись Анны Петровны была подделана грубее моей. Буквы дрожали, последняя строка уходила вниз.
Я вспомнила янтарное ожерелье, которое свекровь перебирала утром. Вспомнила её спокойный взгляд и слова: «Нинка должна сама поговорить с дочерью».
— Она всё знала, — сказала я.
Виктор достал телефон.
— Мама ждёт звонка.
Мы позвонили сразу. Анна Петровна ответила после второго гудка.
— Ну что, добралась?
— Мам, Паша пытался продать твой дом.
— Знаю.
У Машки вырвался тихий всхлип.
— Бабушка, почему ты ничего не сказала?
— Потому что если бы сказала, вы бы начали кричать друг на друга. А мне надо было, чтобы он сам принёс документы.
Паша дёрнулся.
— Вы подставили меня!
— Нет, Павлик, — спокойно ответила Анна Петровна. — Ты сам себя подставил, когда решил, что старуха ничего не понимает.
Он схватил куртку.
— Я всё равно заберу свои деньги.
— Какие? — спросила я.
Он повернулся ко мне.
— Те, что вложил в ремонт вашего дома.
Я вспомнила крышу, новые провода, утеплённые стены и кредит за машину. Всё это время мы думали, что едва сводим концы с концами. А теперь выяснялось, что значительная часть денег пришла не из нашей пенсии.
— Паша, — тихо сказала Машка, — ты брал деньги у моей бабушки?
— Она сама дала.
— Под расписку.
— Я верну.
— Когда?
Он не ответил.
Нотариус закрыла папку.
— Павел Сергеевич, заявление о продаже дома аннулировано. Сведения о поддельных документах переданы владельцам имущества. Кроме того, покупатель квартиры требует вернуть задаток.
— У меня нет этих денег.
— Тогда вам придётся объяснить это тем, у кого вы их брали.
Никто не стал его удерживать. Он сам вышел в подъезд, но через несколько секунд вернулся. В руке он держал маленькую детскую куртку.
— Лиза забыла, — сказал он.
Машка забрала куртку и прижала к груди.
— Ты можешь забрать вещи детей. Но к ним не приближайся, пока не скажешь всю правду.
Он посмотрел на неё.
— Ты тоже против меня?
— Я против того, что ты сделал.
Паша ушёл.
Дверь закрылась, но никто не почувствовал облегчения. Слишком много всего осталось на столе: документы, расписки, банковская выписка и моя неподписанная согласие на продажу.
Я повернулась к Виктору.
— Ты должен был рассказать мне про кредит.
— Да.
— И про то, что мать оплатила просрочки.
— Да.
— Почему ты решил, что можешь один распоряжаться нашей жизнью?
Он сел на табурет. Его пальцы дрожали.
— Потому что всю жизнь считал себя тем, кто должен всех удержать. В Петербурге я был преподавателем. В деревне стал человеком, который не может оплатить машину. Мне было стыдно.
Я хотела накричать. Хотела сказать, что из-за его стыда я провела зиму в доме, который ненавидела, и жила на пенсию свекрови, думая, что мы нищие.
Но вместо этого спросила:
— Ты правда хотел оставить меня там навсегда?
— Нет.
— Тогда зачем привёз меня?
Он долго молчал.
— Мама не справлялась одна. А я испугался, что если уеду, она умрёт без меня. И ещё… я думал, что ты выдержишь лучше, чем я.
— Я не просила тебя выбирать за меня.
— Знаю.
Машка стояла у раковины и плакала беззвучно.
— Мам, я тоже должна сказать правду.
Я повернулась к ней.
— Я звонила тебе не только из-за детей. Я хотела, чтобы ты приехала и подписала бумаги. Паша сказал, что иначе нас выгонят. Я испугалась.
— Ты знала, что подпись подделана?
— Нет. Но я видела, что она не твоя. И всё равно надеялась, что ты не заметишь.
Эта фраза оказалась страшнее любой угрозы.
Я подошла к окну, но не стала смотреть на улицу. На подоконнике лежала старая детская заколка с облупившейся жёлтой звездой. Когда-то Машка носила её в первом классе, а теперь её дочь оставила здесь среди взрослых бумаг и чужих долгов.
— Я не подпишу ничего, — сказала я.
— Мам…
— И не продам деревенский дом, чтобы закрыть ваши долги.
Машка кивнула, вытирая лицо.
— Я понимаю.
— Но детей я заберу к себе на время. Не потому, что Паша прав. Потому что они не виноваты.
Виктор поднял взгляд.
— Ты вернёшься?
Я посмотрела на него.
— Я вернусь поговорить с Анной Петровной. А потом решу, где хочу жить. Это будут не твои решения и не решения Машки.
Через час мы снова сидели на кухне. Нотариус ушла, покупатель забрал свои бумаги, а Машка укладывала детей. Виктор позвонил матери и включил громкую связь.
— Нинка, — сказала Анна Петровна, — в шкафу за полотенцами лежит ещё одна папка. Открой её, когда приедешь.
— Что там?
— Документы на землю. Я переписала участок на тебя ещё зимой.
Виктор резко вдохнул.
— Мама, зачем?
— Потому что дом держался не на твоих руках, Витя. Его держала Нинка. Она крышу выбирала, счета проверяла и даже знала, сколько мешков цемента купили. Только сама этого не замечала.
Я не нашла, что ответить.
Анна Петровна продолжила:
— Я не хочу, чтобы ты возвращалась туда из жалости. Но если вернёшься, пусть это будет потому, что ты сама выбрала место.
После звонка Машка принесла мне кружку чая. Руки у неё всё ещё дрожали.
— Мам, ты меня когда-нибудь простишь?
Я посмотрела на её лицо. Передо мной была не только взрослая женщина, которая чуть не отдала нашу квартиру чужим людям. В ней всё ещё жила девочка, которая когда-то засыпала с жёлтой заколкой в волосах.
— Я не знаю, — честно сказала я. — Но завтра мы вместе пойдём к нотариусу и разберём все бумаги. Без Паши. Без тайн. Без подписей за спиной.
Она кивнула.
— А потом?
— Потом ты сама решишь, как будешь расплачиваться с теми, кому должен твой муж.
— Ты не поможешь?
— Помогу разобраться. Но не стану делать вид, что ничего не произошло.
Утром мы поехали в нотариальную контору. Выяснилось, что задаток за квартиру Паша получил по расписке, а покупатель согласился не требовать с Машки невозможного, если она официально откажется от сделки и подтвердит подлог. Его собственный риелтор разорвал с ним договор, узнав о заявлении на продажу дома.
Паша вернулся вечером один.
Он стоял в коридоре, держа в руках детскую куртку с жёлтой звездой.
— Я нашёл деньги, чтобы вернуть задаток, — сказал он.
Машка посмотрела на него.
— Откуда?
— Продал машину.
— Ту, на которой ты собирался увезти нас?
— Да.
Он положил ключи на тумбу.
— Ещё я подписал признание по расписке перед Анной Петровной. Буду отдавать каждый месяц. Не знаю, сколько это займёт.
— Долго, — ответила я.
— Знаю.
Он не просил прощения. Не обещал стать другим. Просто снял с пальца обручальное кольцо и положил рядом с ключами.
— Я не имею права требовать, чтобы ты ждала.
Машка закрыла глаза.
— Уходи, Паша.
Он кивнул и ушёл.
Детей я забрала в деревню на неделю. Не навсегда. Не из-за Виктора и не ради Анны Петровны. Мне нужно было самой увидеть тот дом без обиды.
Вечером я открыла шкаф за полотенцами. Там лежала папка с документами на землю и моя красная записная книжка, которую я считала оставленной в Петербурге.
На последней странице Анна Петровна написала неровным почерком: «Нинка, дом не обязан становиться твоей клеткой. Но если однажды тебе понадобится место, где никто не сможет продать твою подпись, оно будет ждать».
Я закрыла книжку.
Во дворе Виктор пытался научить внука заводить старый трактор. Машка сидела на лавке и переписывала в тетрадь список долгов мужа. Анна Петровна перебирала янтарные бусины, слушая, как дети спорят из-за красного ведра.
Я вышла к ним с папкой под мышкой.
— Бабушка, — спросила внучка, — а дом теперь наш?
Я посмотрела на Виктора, потом на Машку.
— Дом теперь тот, кто умеет отвечать за то, что подписывает.
Анна Петровна улыбнулась и протянула мне янтарное ожерелье.
— Тогда держи крепче, Нинка.
Я застегнула его на шее, и каждая бусина тихо стукнула о соседнюю, будто маленькие часы наконец перестали торопить меня.
