ЧАСТЬ 4
Вера закончила фразу, и мне показалось, что ночь стала ещё холоднее.
— Чьё имя? — спросила я.
Она не ответила сразу.
Из насосной станции вынесли небольшой рюкзак, покрытый засохшей грязью. На молнии висел брелок в виде красного воздушного змея. Эмили купила его на ярмарке за неделю до исчезновения и сказала, что он слишком яркий для её рюкзака. Я пошутила, что тогда его будет легче найти.
Мы искали её год.
Теперь брелок лежал на ладони следователя.
Внутри нашли тетрадный лист, сложенный вчетверо. Почерк Эмили я узнала сразу: крупные буквы, чуть наклонённые вправо, длинные хвостики у последних букв.
«Мам, если ты читаешь это, значит, я не успела вернуться. Не верь Лео. Но не верь и Павлу. Он видел всё и сначала согласился помочь ему. Я спрятала копию записи у человека, которому ты доверяешь больше всех. Дин знает, где искать, но он не виноват. Он пытался спасти меня».
Ниже стояла одна буква: «А».
Я подумала об Артуре.
Наш сосед жил через два дома, помогал на поисках, первым пришёл к нам в ту ночь и вызвал полицию. Но именно он когда-то работал в отделе, где служил отец Лео. Он знал старые камеры, маршруты и порядок расследования.
— Артур, — прошептала я.
Вера уже звонила ему.
Он приехал через двадцать минут и долго молчал, стоя под жёлтым светом у входа в станцию. Потом достал из внутреннего кармана куртки маленькую карту памяти.
— Эмили принесла её мне за два дня до исчезновения, — сказал он. — Она попросила спрятать, если с ней что-то случится.
— Почему ты не отдал её полиции?
Артур опустил глаза.
— Я боялся. Отец Лео был начальником отдела. Он сказал, что уничтожит мою пенсию и посадит моего сына, если я вмешаюсь. Я убеждал себя, что смогу защитить Эмили сам. Но не смог.
— Ты приходил к нам каждый день, — сказала я. — Смотрел, как мы развешиваем её фотографии.
— Я знаю.
— И молчал.
— Да.
Это было не оправдание. И впервые за год я не хотела его слышать.
На карте памяти оказалась полная запись с камеры склада. На ней Лео выволакивал Эмили из машины. Она сопротивлялась, кричала, называла его преступником. Затем подъехал Дин. Лео ударил его, а Эмили попыталась убежать к лесу.
Она пробежала несколько метров, но упала.
Лео догнал её.
Дальше камера показывала только край дороги, однако звука было достаточно. Мы услышали его угрозы, её плач и глухой удар. Потом голос Лео произнёс: «Теперь никто не узнает, что ты собиралась рассказать».
Эксперт подтвердил: кровь на камере, одежде и в насосной станции принадлежала Эмили. Через два дня нашли её тело в промоине за станцией.
Я не смогла поехать туда.
Дин поехал со следователями и вернулся под утро. Он сел на кухне, положил перед собой стакан воды и долго смотрел на него.
— Она держала мою руку, — сказал он. — В последние секунды. Я помню только это.
Я обняла его.
— Ты был ребёнком.
— Я должен был позвонить.
— Ты должен был жить. И ты жил как умел.
Лео арестовали в ту же ночь. Он пытался отрицать всё, пока следователь не включила запись в комнате для допросов.
Там он впервые услышал собственный голос со стороны.
— Это подделка, — сказал он.
— Твой голос подтверждён экспертизой.
— Я не хотел её убивать.
— Но ты ударил её.
— Она собиралась разрушить мою жизнь!
— Ты слышишь, что говоришь?
Лео замолчал.
На записи его голос повторил: «Никто тебе не поверит».
Он закрыл лицо руками. Не от раскаяния. Оттого, что впервые понял: больше не может управлять историей.
Адвокат отказался представлять его после того, как Лео потребовал уничтожить доказательства прямо в кабинете. Отец Лео ушёл в отставку через неделю. Артур добровольно дал показания и признал, что скрывал карту памяти. Суд приговорил Лео к длительному заключению за убийство, похищение и угрозы. Артур получил наказание за сокрытие доказательств, но его признание помогло восстановить последние часы жизни Эмили.
Я не радовалась их наказанию.
Я просто перестала каждое утро ждать, что дочь войдёт в дверь.
Через три месяца мы забрали из отдела её вещи. Телефон, рюкзак, белую заколку-полумесяц и маленькую записную книжку. В последней записи Эмили было всего несколько слов: «Если мама будет плакать, пусть Дин напомнит ей про пирожное».
Он плакал, когда прочитал это.
Я тоже.
Весной мы переехали в другой город. Не потому, что хотели убежать, а потому, что прежние улицы превратились в музей боли. Я устроилась в библиотеку, где по утрам пахло кофе и свежей бумагой. Дин начал учиться на звукорежиссёра. Он всё ещё вздрагивал от резких хлопков, но снова смеялся, когда кто-нибудь путал названия книг.
Однажды в июне он спросил:
— Мам, ты думаешь, Эмили простила бы меня?
Мы сидели на скамейке возле реки. Вода несла жёлтые листья, хотя лето только начиналось.
— Она бы сказала, что ты слишком долго мучил себя.
— А тебе?
— Мне бы она сказала, что я должна есть горячий суп, а не жить одним кофе.
Дин усмехнулся.
Это был первый настоящий смех за год.
Через несколько недель пришло письмо из тюрьмы. Лео написал, что хочет поговорить, что ему «нужно объяснить всё лично», что он «не перестал думать обо мне и Дине».
Я прочитала письмо до конца и положила его в ящик.
Потом отправила короткий ответ через адвоката:
«Мне больше нечего у тебя спрашивать. Не пиши мне снова».
Лео попробовал ещё раз. На этот раз передал послание через своего отца. Я не открыла конверт.
Некоторым людям нужен не разговор.
Им нужно снова почувствовать власть над теми, кого они ранили.
Мы не дали ему этого.
В октябре выпал первый снег. Дин пришёл с работы поздно, стряхнул хлопья с волос и положил на кухонный стол бумажный пакет.
— Я купил пирожные, — сказал он.
Я посмотрела на него и улыбнулась.
— Одно оставим для Эмили.
Мы поставили его на подоконник рядом с фотографией, где дочь смеётся, зажмурившись от солнца. Потом я открыла ящик и достала белую заколку в форме полумесяца.
Раньше она казалась мне последним следом той ночи.
Теперь я прикрепила её к краю фотографии, чтобы она держала снимок на месте.
За окном снег скрывал следы на дорожке.
Но память больше не была клеткой.
Я выключила свет, оставив на подоконнике маленький тёплый огонёк.
И впервые за год наша дверь закрылась не от страха, а на ночь.
Пропустили начало?
