ЧАСТЬ 4

…Я выхватил лист у Семёна и увидел фамилию.

Клавдия Воронцова.

Моя мать.

В палате стало так тихо, что я услышал, как капает раствор из прозрачной трубки.

— Нет, — сказала Ирина. — Клавдия умерла два года назад.

— Подпись поставлена пять лет назад, — ответил Семён. — Она была жива.

Я смотрел на строчку, пока буквы не начали расплываться.

Мать всю жизнь повторяла, что Виктор спас компанию после смерти отца. Она говорила, что Наоми использовала меня, что ребёнок появился слишком некстати, что я должен думать о наследии семьи.

Я не заметил, как Софи подошла к кровати.

— Мама, бабушка плохая?

Наоми медленно повернула голову.

— Она испугалась.

— Чего?

Наоми посмотрела на меня.

— Что ты выберешь нас.

Это было хуже, чем обвинение.

Я вышел в коридор и позвонил матери по старому номеру, хотя знал, что его давно отключили. Телефон неожиданно ответил.

— Алексей, — произнёс женский голос.

Я узнал его сразу.

— Мама?

— Не приезжай в компанию. Виктор уже там.

— Ты жива.

— Пока да.

Семён выругался и выхватил телефон.

— Где вы, Клавдия?

— В архивном здании на улице Рождественской. Виктор запер меня там сегодня утром. Он решил, что после аварии Наоми я испугаюсь и отдам ему последнюю подпись.

Я почувствовал, как под ногами качнулся пол.

— Какую подпись?

— Подтверждение, что Софи не имеет права на долю твоего отца.

Наоми попыталась сесть, но Ирина удержала её за плечо.

— Алексей, не едь один, — сказала она.

— Я и не собираюсь.

Через двадцать минут мы были у архивного здания. Семён знал старый вход для работников. Внутри пахло пылью, горячим металлом и бумагой. На третьем этаже мы услышали голос Виктора.

— Подпиши, Клавдия. Твой сын всё равно выберет девочку, а без твоего свидетельства компания развалится.

— Она не девочка, — ответила мать. — Она наследница.

Я толкнул дверь.

Виктор обернулся. В руке он держал лист, а рядом стояла моя мать с разбитой губой.

— Ты всегда был нетерпеливым, Алексей, — сказал он.

— А ты всегда называл кражу заботой.

Он улыбнулся.

— Ты не понимаешь. Твой отец оставил компанию человеку, который сможет её удержать. Не ребёнку из случайного романа.

Мать подняла подбородок.

— Это был не случайный роман. Наоми была единственной, кого он действительно любил.

Виктор резко схватил её за локоть.

Семён шагнул вперёд.

— Отпустите её.

— Ты думаешь, старый пропуск что-то изменит?

— Нет, — ответил Семён. — Но оригинал завещания изменит всё.

Он достал из внутреннего кармана сложенный документ. Бумага была испачкана машинным маслом, но печать оставалась целой.

Виктор побледнел.

— Где ты это взял?

— В сейфе твоего кабинета. Ты оставил его открытым, когда ехал в больницу.

Я развернул завещание. Отец не просто передавал долю Софи. Он оставлял мне право управлять ею до её совершеннолетия, но только при одном условии: я должен был лично признать ребёнка и восстановить имя Наоми в семейном реестре.

Мать заплакала.

— Я хотела сохранить компанию, — сказала она. — Виктор убедил меня, что ты всё разрушишь.

— Ты сохранила стены, — ответил я. — А внутри оставила ложь.

Виктор бросился к столу, но Семён перехватил его руку. Лист упал на пол.

— Не трогай мою семью, — сказал я.

— Семью? Ты пять лет не искал их.

Эта фраза попала точно в самое больное место.

Я мог обвинить Виктора во всём, но не мог сделать вид, что сам был безупречен. Я поверил удобной версии. Не проверил счёт, не приехал к нотариусу, не искал Наоми по больницам. Мне было легче назвать её предательницей, чем признать, что я испугался ответственности.

Я поднял лист с пола.

— Ты прав в одном. Я опоздал.

Виктор усмехнулся.

— Вот видишь.

— Но не настолько, чтобы снова уйти.

Через час документы лежали у нотариуса. Виктор потерял управление компанией ещё до того, как смог распорядиться счетами. Его собственная подпись на заявлении о передаче полномочий стала доказательством того, что он пытался скрыть долю Софи. Мать передала оригиналы всех документов и отказалась от своей части наследства, оставив её внучке.

Я не отправил Виктора за решётку. Не из жалости. Просто хотел, чтобы он каждый день видел, как компания работает без него, а имя девочки стоит на двери совета директоров. Для него это оказалось тяжелее любого наказания.

Утром я вернулся в больницу. Наоми сидела, опираясь на подушки. Софи раскладывала на одеяле свои карандаши.

— Ты пришёл, — сказала она.

— Я обещал.

— Взрослые часто обещают.

— Тогда проверяй меня столько, сколько понадобится.

Наоми долго молчала.

— Я не знаю, смогу ли снова тебе доверять.

— Не проси себя сделать это сразу.

Она кивнула.

— А Софи?

— Я буду рядом. Не потому, что документ так решил. Потому что это моя дочь.

Софи взяла карандаш и добавила к своему рисунку третью фигуру. Раньше там были только она и Наоми. Теперь рядом появился мужчина, но без красных полос вокруг головы.

— Как его нарисовать? — спросила она.

Я сел возле кровати.

— Обычным.

— Обычные папы не исчезают?

Я посмотрел на Наоми, на её перевязанное виско, на руку матери, лежавшую поверх простыни, и на маленькую деревянную лодку, которую Софи нарисовала под домом.

— Обычные папы тоже ошибаются, — сказал я. — Но потом приходят туда, где их ждут.

Софи задумалась и дорисовала мужчине ладонь. В ней она оставила место для своей руки.

Через неделю в семейном реестре появилась её фамилия. Не как условие завещания, а как исправление ошибки, которую слишком долго называли судьбой.

Наоми не вернулась ко мне сразу. Мы встречались в больничном саду, спорили о врачах, деньгах и том, кто будет забирать Софи из садика. Иногда она сердилась. Иногда смеялась. Я принимал и то и другое.

Клавдия пришла к Наоми сама, без подарков и охраны.

— Я не прошу прощения, — сказала она. — Я хочу его заслужить.

Наоми ответила не сразу.

— Тогда начните с правды. Всей.

Мать принесла последнюю папку.

Внутри лежало письмо, которое я написал Наоми пять лет назад и считал отправленным. Виктор спрятал его среди бухгалтерских документов. Наоми прочитала его, не поднимая глаз.

— Ты писал, что любишь меня.

— Писал.

— Почему не искал?

— Потому что поверил тому, кому не должен был верить.

Она сложила письмо и вернула мне.

— Храни сам.

Я убрал его в папку рядом с завещанием.

А потом Софи потянула меня за рукав.

— Папа, завтра у меня выступление. Ты придёшь?

Я посмотрел на неё и понял, что это был единственный документ, который мне действительно требовалось подписать.

— Приду.

На сцене Софи забыла первые слова, увидела меня в первом ряду и крепче сжала бумажный маяк, который сама вырезала из жёлтого картона.