ЧАСТЬ 4
Я вышла из кабинета в коридор и прижала телефон к уху. Под ногами блестел серый линолеум, за стеной пищал автомат с талончиками, а у окна Гарри стоял, стиснув челюсти.
— Мэри, говори.
— Я подписала бумагу, которую принёс Гарри.
У меня перехватило дыхание.
— Какую?
— Он сказал, что ты хочешь оставить меня без лечения. Сказал, будто выигрышный билет принадлежит ему и ты собираешься забрать всё себе.
Я закрыла глаза. На ладони остался красный след от его пальцев.
— Ты ему поверила?
— Я поверила не ему. Я поверила страху. Мне было больно, я почти ничего не соображала.
— Что было в бумаге?
— Разрешение перевести деньги на счёт, который он назвал семейным. Но там была ещё одна страница. Я не читала её.
Гарри резко повернулся.
— Патти, не слушай её. Она под лекарствами.
Мэри услышала его голос.
— Он рядом?
— Да.
— Тогда включи громкую связь.
Я нажала кнопку.
Мэри заговорила медленно, но каждое слово ударяло точнее ножа.
— Гарри, ты сказал, что Патриция бросила меня. Ты сказал, что у неё уже есть другой человек и ей нужен развод. Ты обещал оплатить мою операцию, если я подпишу заявление о том, что билет был подарен тебе.
Линда подняла голову. Оуэн перестал листать тетрадь.
— Это неправда, — сказал Гарри.
— Тогда почему ты оставил мне копию? — спросила Мэри. — Я нашла её под подушкой. Там твоя подпись.
Гарри бросился к телефону, но я отступила.
— Ты солгал моей сестре, чтобы украсть билет.
— Я спасал себя!
— От чего?
Он провёл ладонью по лицу. На запястье блеснули часы, которые я подарила ему на двадцатую годовщину.
— Я был должен деньги.
Линда тихо спросила:
— Кому?
— Людям, которые не спрашивают дважды.
Вот чего он хотел на самом деле. Не свободы. Не новой жизни. Он хотел закрыть долги, сохранить грузовик и уехать к женщине, которой обещал, будто станет богатым ещё до того, как подаст на развод.
Я узнала об этом не из признания. Из его телефона, лежавшего на столе. На экране высветилось новое сообщение: «Ты сказал, что деньги будут сегодня. Я больше не буду ждать».
Гарри заметил мой взгляд и вырвал телефон из руки.
— Это не твоё дело.
— Ты сделал его моим делом, когда забрал билет.
Через час мы сидели в комнате для переговоров. Линда составила акт о спорной попытке получить выплату. Мистер Оуэн подписал свидетельство о покупке. Мэри прислала фотографию документа, который Гарри заставил её подписать.
В нём было написано, что билет якобы передан ему в подарок.
Но рядом стояла дата — за два дня до тиража. В тот день билета ещё не существовало.
Гарри прочитал страницу и сел.
— Это была ошибка, — сказал он.
— Нет, — ответила я. — Это был твой план.
Он посмотрел на меня через стол.
— Если ты заберёшь всё, я останусь ни с чем.
— Ты говорил мне эту фразу утром.
— Я не думал, что всё станет настоящим.
— А когда ты думал о настоящем? Когда воровал билет? Когда подавал на развод? Когда лгал Мэри?
Он провёл большим пальцем по краю стола.
— Я хотел, чтобы хоть раз всё было по-моему.
Эти слова оказались страшнее угроз. Гарри не жалел о боли. Он жалел только о том, что потерял контроль.
Я подписала заявление на выплату сама. Не потому, что победила его в споре, а потому, что на обороте билета стояла моя подпись, которую я ставила девятнадцать лет подряд. Деньги должны были поступить после обязательной проверки, но сам Гарри к ним больше не имел доступа.
Он требовал половину через развод. Его адвокат прислал письмо в тот же вечер. Я передала его своему представителю вместе с копией заявления Мэри и свидетельством Оуэна.
Дальше всё решилось не громкими словами, а цифрами. Из выигрыша погасили ипотеку, долги за лечение Мэри и просроченные счета, которые Гарри скрывал в ящике с рыболовными снастями. Его грузовик пришлось продать, потому что он был заложен под чужой долг. Дом остался мне и детям, а свою законную долю семейного имущества Гарри получил после вычета того, что потратил без моего ведома.
Он потерял не всё.
Но потерял ровно ту жизнь, которую собирался купить за украденный билет.
Через неделю он приехал в больницу. Я стояла у палаты Мэри, держа в руках папку с документами. На обложке всё ещё виднелось пятно от кофейной кружки.
— Я хочу извиниться, — сказал Гарри.
Мэри отвернулась к стене.
— Извинение не оплачивает операцию.
— Я знаю.
Он достал из кармана ключи от своей рыбацкой лодки и положил их на подоконник.
— Продал лодку. Деньги перевёл больнице. Это не возвращает того, что я сделал, но хотя бы не будет ещё одной лжи.
Я посмотрела на него. Это был первый поступок за много лет, который не требовал от меня благодарности.
— Зачем ты пришёл?
— Чтобы сказать, что я больше не буду оспаривать билет.
— Ты уже не мог его оспорить.
— Знаю. Но мог продолжать разрушать всё вокруг.
Мэри медленно повернулась.
— Ты всё ещё любишь её?
Гарри долго смотрел на меня.
— Я любил то, что она для меня делала. Это не одно и то же.
В коридоре проехала тележка с лекарствами. На её металлическом боку дрогнуло отражение его лица.
Я не простила его в тот день.
И не обязана была.
Но я попросила Мэри не отказываться от денег за лодку. Ей нужна была операция, а не красивая история о наказании.
Через два дня она вошла в операционную с моим выигрышным билетом в прозрачной папке на коленях. Врачи не разрешили оставить его там, и я забрала папку перед дверью.
На обратной стороне билета всё ещё была моя подпись. Под ней — неровная строчка, написанная девятнадцать лет назад: «Для Мэри, детей и меня».
Гарри увидел её, когда пришёл забрать свои вещи.
— Ты действительно всё это время верила, что выиграешь?
— Нет.
— Тогда зачем подписывала?
Я передала ему коробку с удочками.
— Чтобы, если чудо всё-таки случится, оно знало, кому принадлежит.
Он ничего не ответил. Только взял коробку и посмотрел на билет, который не смог украсть даже вместе с моей жизнью.
А я понесла его к кассе, где ждала квитанция на операцию Мэри, и впервые за девятнадцать лет не спрятала числа под магнитом-ананасом.
