ЧАСТЬ 4
В коридоре стало тесно от людей, хотя никто не двигался.
Мужчина в сером галстуке держал бланк обеими руками. Бумага подрагивала, и это было единственным признаком, что он тоже боится.
— Кто приезжает утром? — спросил я.
Он посмотрел на мою мать.
— Доктор Самуэль Рид.
Имя ударило сильнее, чем признание Колина.
Самуэль Рид был нотариусом моего отца. По официальным документам он умер от сердечного приступа через неделю после похорон. Мать тогда сказала, что старик не пережил потерю клиента.
— Он жив? — спросил я.
— Жив, — ответил мужчина. — И именно он заверял настоящий договор.
Мать резко вырвала у него бланк.
— Томас, ты обещал, что всё будет сделано до утра.
— Я обещал доставить бумаги. Не подделать разрешение на вывоз младенцев.
— Ты получил деньги.
— За охрану, а не за похищение.
Слово повисло между нами.
Мара попыталась сесть. Джун поправила подушку под её спиной.
— Грант, иди к детям, — сказала она. — Здесь уже достаточно свидетелей.
Я посмотрел на мать.
— Если с ними что-нибудь случится, я не остановлюсь на семейном разговоре.
— Ты угрожаешь мне?
— Я предупреждаю тебя.
В отделении новорождённых свет был приглушённым. За прозрачной стеной стояли два крошечных бокса. Один мальчик лежал под лампой, с тонкой трубкой у губ. Второй сжимал кулак и беспокойно двигал ногами.
На карточках не было фамилии. Только два имени, написанные рукой Мары: Лука и Ной.
Я положил ладонь на стекло.
— Я здесь, — прошептал я.
Медсестра проверила показатели первого ребёнка.
— Ему стало хуже из-за падения давления, но мы уже стабилизировали состояние.
— Что ему нужно?
— Переливание и наблюдение. Ничего, что мы не можем сделать.
Я кивнул, хотя колени у меня дрожали.
Ной вдруг открыл глаза. Они были тёмными, почти чёрными, как у Мары. Я смотрел на него и впервые понял, что никакая подпись не сделает меня отцом. Это понимание пришло не из договора. Оно пришло из страха потерять ребёнка, которого я ещё даже не держал.
Когда я вернулся в палату, Мара уже сидела, опираясь на подушки. На тумбочке лежала распечатка из клиники.
— Это заключение о беременности, — сказала она. — Его спрятали в архиве. Но есть ещё одна вещь.
Она протянула мне фотографию.
На ней стоял мой отец, худой и бледный, рядом с доктором Ридом. На обороте была дата — за три дня до его смерти.
— Он приходил ко мне, — сказала Мара. — Передал документы и попросил, чтобы я не рассказывала тебе о детях, пока не закончится проверка счетов.
— Он мог сказать мне сам.
— Мог. Но в тот вечер ему стало плохо. А утром Эвелин забрала его из клиники.
Мать засмеялась коротко и горько.
— Ваш отец был напуган. Он собирался отдать компанию детям, которые ещё не родились. Это безумие.
— Нет, — сказал я. — Безумие — заставить беременную женщину исчезнуть, чтобы сохранить власть.
Колин стоял у стены. Лицо у него стало серым.
— Я не знал, что она собирается забрать детей, — сказал он.
— Но знал, что она подделала разрешение?
Он молчал.
— Колин.
— Я подписал его.
Мара закрыла глаза.
— Зачем?
— Потому что мать сказала, что после рождения детей ты откажешься от меня. Что отец оставил тебе всё, а мне ничего. Она сказала, что если я помогу вернуть контроль, ты сохранишь мне место в компании.
— Ты разрушил мою жизнь ради места за столом, — сказал я.
— Я думал, что у меня больше ничего не останется.
Я хотел ударить его. Рука напряглась, но остановилась в нескольких сантиметрах от его лица. Не из милосердия. Просто я вдруг понял: Колин уже наказал себя тем, что всю жизнь будет знать, ради чего предал собственного брата.
В семь утра приехал доктор Рид. Он вошёл в палату с деревянным футляром, перевязанным не лентой, а старым больничным шнурком. Увидев мать, он не поздоровался.
— Эвелин, — сказал он. — Вы всё ещё называете это защитой?
— Ты должен был умереть.
У меня перехватило дыхание.
Доктор Рид поставил футляр на стол.
— Я должен был исчезнуть. Это не одно и то же.
Внутри лежали нотариальная книга, письмо отца и оригинал завещания. На каждой странице стояла подпись моего отца, а внизу — печать Рида.
Он прочитал вслух:
— «Моему сыну Гранту передаётся право управления до совершеннолетия моих внуков. После рождения детей контрольный пакет переходит в независимый фонд, а не моей жене и не Колину».
Мать шагнула к нему.
— Ты не посмеешь.
— Я уже посмел. Копии отправлены членам совета и в налоговое управление. Бумаги нельзя уничтожить.
Эвелин схватилась за край стола.
— Ты лишаешь семью всего.
— Нет, — ответил я. — Ты сама оставила семью без всего, кроме фамилии.
Но доктор Рид открыл письмо и протянул его мне.
Я узнал почерк отца сразу.
«Грант, если ты читаешь это, значит, я не успел сказать тебе главное. Не верь тому, кто требует выбрать между кровью и правдой. Настоящий наследник — не тот, кто получает компанию. Тот, кто не позволяет компании съесть его детей».
Я не смог дочитать сразу.
Мара смотрела на меня, и в её взгляде не было торжества. Только усталость.
— Почему ты не показала мне это раньше?
— Потому что ты бы пришёл с яростью. А они ждали именно этого. Тебя должны были выставить опасным, а меня — лгуньей. Мне нужен был не муж-спаситель. Мне нужен был отец для детей, который сначала научится думать сам.
Эти слова ранили честнее любых обвинений.
Я подошёл к её кровати.
— Я не знаю, как вернуть семь месяцев.
— Никак.
— Я могу начать с того, что признаю: я ошибся.
Мара долго смотрела на меня.
— Этого мало.
— Знаю.
Я достал из кармана латунный ключ и положил его рядом с её рукой.
— Но это принадлежит тебе.
Она коснулась буквы «М» на головке ключа.
— Нет. Он привёл тебя сюда.
— А дальше решать тебе.
В этот момент из отделения донёсся первый громкий плач. Медсестра улыбнулась сквозь усталость.
— Лука проснулся.
Через минуту принесли второго ребёнка. Я держал Луку, а Мара — Ноя. Их лица были крошечными, сморщенными, сердитыми на весь огромный мир.
У двери стоял Колин.
— Я передам совету всё, что знаю, — сказал он. — И откажусь от своей доли.
Мара подняла глаза.
— Не ради нас.
— Ради того, чтобы хотя бы один мой поступок не был куплен страхом.
Он ушёл прежде, чем я успел ответить.
Эвелин осталась в коридоре. Доктор Рид передал ей копию завещания.
— Компания больше не ваша, — сказал он.
Она посмотрела на меня.
— Ты разрушил всё, что строил твой отец.
— Нет. Я не позволил тебе переделать его волю под себя.
— Ты ещё пожалеешь.
Мара медленно подняла руку. На пальце у неё не было обручального кольца — я заметил это только теперь.
— Уходите, Эвелин.
Мать посмотрела на неё, потом на близнецов и наконец на меня. За стеклом отражались четыре фигуры: моя, Мары, Луки и Ноя. Впервые ей нечем было прикрыть это отражение — ни документом, ни угрозой, ни чужим страхом.
Она ушла.
Не в наручниках. Не под крики. Просто с папкой, в которой больше не было ни одного решения, принятого за меня.
Я остался у бокса и достал из кармана фотографию отца. На обороте всё ещё виднелась его неровная запись: «Не выбирай власть, Грант».
Мара тихо позвала меня.
— Посмотри.
Ной разжал кулак. Внутри его пальцев оказался крошечный кусочек медицинской марли, будто он уже успел за что-то уцепиться.
Я улыбнулся сквозь слёзы.
— Он упрямый.
— Оба упрямые, — сказала Мара.
Лука снова заплакал, и Ной тут же ответил ему из соседнего бокса. Два голоса слились под потолком больницы, где ещё ночью моя семья пыталась украсть их имя.
Я поднял латунный ключ и повесил его на край детской карточки.
На ней медсестра наконец написала фамилию.
Уэйверли.
А ниже Мара сама добавила два имени: Лука и Ной.
— Теперь они знают, кто мы, — прошептала она.
И за стеклом два моих сына заплакали так громко, будто требовали вернуть им всё украденное время.
Пропустили начало?
