ЧАСТЬ 4
Я передал телефон Маре и посмотрел на Джун.
— Я пойду к нему, — сказал я.
— Нет, — ответила она, сжимая мою руку. — Он назвал меня единственным человеком, которому верит.
— Ты рожаешь.
— А он всю жизнь прятался за чужими подписями. Если сейчас решится говорить, второго шанса может не быть.
Акушерка посмотрела на меня строго.
— Она не может идти никуда.
— Тогда пусть он поднимется сюда, — сказала Джун. — В комнату для посетителей. Я поговорю по телефону.
Мара уже набирала номер, а Дэниел закрывал жалюзи на узком окне. Элеонор стояла у стены, сжимая ремешок своей кожаной папки.
— Ты не понимаешь, что запускаешь, — сказала она.
— Понимаю.
— Если совет узнает правду, они заберут у тебя управление.
— Возможно.
— Если выяснится, что неисправные детали попали в больницы, компанию разорвут на части.
— Возможно.
— А Джун всё равно не сможет вернуть тебе прежнюю жизнь.
Я посмотрел на женщину, которую любил семь месяцев назад и которую теперь боялся потерять окончательно.
— Прежнюю жизнь разрушили не документы.
Телефон Мары зазвонил. На экране появилось лицо Уолтера Кина. Он сидел в полутёмной подсобке, прижимая к губе салфетку. За его плечом виднелись коробки с больничным бельём.
— Я не могу оставаться здесь, — сказал он. — Они ищут меня.
— Кто? — спросила Джун.
— Люди вашей свекрови. Она сказала, что если я заговорю, моя дочь лишится операции.
Элеонор резко выпрямилась.
— Уолтер, ты получил деньги. Не изображай мученика.
Он вздрогнул.
— Я получил деньги за то, чтобы подделать отчёты. Но не за то, чтобы подписывать распоряжение о поставках. Подпись поставили вы.
— У тебя нет доказательств.
— Есть. Я хранил копию в шкафчике на заводе.
Мара наклонилась к экрану.
— Что именно в копии?
— Распоряжение о замене сертифицированных микроклапанов на более дешёвые. Там подпись Элеонор и печать фонда. А ещё список больниц, куда отправили партии.
Я почувствовал, как в груди сдавило.
— Сколько пациентов пострадало?
— Пока трое. Один умер после отказа устройства.
Джун закрыла глаза. На её лице выступил пот.
— Грант, ребёнок идёт.
Я бросился к ней, а Мара продолжила говорить с Уолтером.
— Где шкафчик?
— Старое помещение контроля качества. Но ключ у Элеонор.
Элеонор сделала шаг вперёд.
— Если вы тронете этот шкафчик, я подам заявление на похищение корпоративных документов.
— Вы можете подать сколько угодно заявлений, — ответила Мара. — Но ключ уже не у вас.
Дэниел поднял руку. На его ладони лежал маленький медный ключ с выцарапанным числом семь.
— Я нашёл его в кабинете Кина ещё вечером. Он оставил записку: «Если со мной что-то случится, передайте Гранту».
Элеонор бросилась к нему. Я перехватил её за плечо.
— Не трогайте его.
Она посмотрела на меня с такой ненавистью, что мне стало ясно: передо мной была не мать, пытавшаяся спасти семью. Передо мной стоял человек, который годами принимал любовь за право владеть.
В палате закричала Джун.
— Грант!
Я вернулся к кровати. Она сжала мою руку так сильно, что ногти впились в кожу.
— Смотри на меня, — сказал я. — Не на неё. Только на меня.
— Ты правда останешься?
— Даже если после этой ночи у меня не будет компании.
— Даже если ребёнок изменит всё?
— Он уже изменил всё.
Мара поставила телефон на громкую связь. Голос Уолтера дрожал.
— Мистер Уитакер, я должен сказать ещё кое-что. Элеонор не просто скрывала беременность Джун. Она отправила письмо в вашу компанию от имени Джун, где та якобы требовала половину акций и угрожала вам ребёнком. Это письмо стало основанием для тайного соглашения.
Я посмотрел на Джун.
— Ты никогда не писала этого?
— Нет.
— А кто отправил письмо? — спросила Мара.
Уолтер ответил не сразу.
— Я видел конверт. Его принёс личный секретарь Элеонор. Но подпись… подпись поставил сам Грант.
Я застыл.
— Что?
Элеонор отвела взгляд.
И тогда я понял. Подпись была не моей, но её сделали по копии моего автографа, который хранился в банковских документах. Она не просто настроила меня против Джун. Она подготовила всё так, чтобы в случае разоблачения виноватым выглядел я.
— Ты хотела, чтобы я потерял компанию и ребёнка одновременно, — сказал я.
— Я хотела, чтобы ты остался под защитой семьи.
— Это не защита.
— Ты бы всё бросил ради неё.
— Да.
Элеонор словно получила удар.
— После всего, что я для тебя сделала?
Я вспомнил мальчиком себя, стоящего в коридоре больницы, когда отец лежал после первого сердечного приступа. Элеонор тогда сказала мне: «Не плачь. Уитакеры не отдают слабость чужим». Я всю жизнь исполнял это правило, пока не понял, что оно превратило меня в человека, который не умеет защищать тех, кто рядом.
— Ты дала мне компанию, — сказал я. — Но отняла способность быть мужем.
Джун застонала, и акушерка крикнула:
— Ещё усилие!
Я наклонился к ней.
— Ты можешь.
— Не говори со мной как с клиентом, — прошептала она.
— Тогда как с женщиной, которую я люблю.
Она открыла глаза.
— Поздно.
— Я знаю.
— Ты причинил мне боль.
— Знаю.
— И если ты останешься рядом, это не сотрёт её.
— Не буду стирать. Буду помнить.
Следующее мгновение разорвало ночь криком новорождённого. Маленькое красное лицо появилось в руках акушерки, а затем ребёнка положили Джун на грудь.
Я не смог сказать ни слова.
У него были смятые веки, тонкий подбородок и крошечная ладонь, сжавшая воздух возле сердца матери.
Джун плакала молча.
Я прикоснулся пальцем к его руке.
Он сжал его.
Элеонор отвернулась.
— Как вы назовёте его? — спросила акушерка.
Джун посмотрела на меня.
— Томас.
Это имя носил мой отец. Человек, который однажды попытался остановить Элеонор, но не успел. Я не ожидал, что Джун помнит.
— Почему Томас? — спросил я.
— Потому что он был единственным Уитакером, который просил меня не отказываться от себя.
Я опустил глаза.
— Тогда пусть у него будет фамилия, которую он сможет произнести без страха.
Джун ничего не ответила.
Но не убрала мою руку с края одеяла.
Через час Дэниел сообщил совету директоров о найденных документах. Мара передала копии в несколько независимых учреждений, чтобы их нельзя было спрятать. Элеонор пыталась остановить отправку, звонила членам совета, требовала удалить файлы, но каждый её новый приказ только подтверждал, кто на самом деле управлял счетами.
Она потеряла должность до рассвета.
Не компанию.
Её сняли с управления, а контрольный пакет заморозили до проверки. Дэниел сохранил рабочие места сотрудников, потому что заранее подготовил независимый план оздоровления. Я подписал его, понимая, что компания больше не будет принадлежать мне так, как прежде.
Главное было не в этом.
Уолтер передал ключ от шкафчика, а внутри действительно лежали оригиналы распоряжений. Он согласился выступить свидетелем после того, как Мара добилась для его дочери защиты и операции. За свои поступки он тоже должен был отвечать, но впервые сделал это не за деньги.
Элеонор пришла в палату утром.
Она стояла у колыбели Томаса, не касаясь стекла.
— Я могу дать ему всё, — сказала она.
Джун подняла голову.
— Ему не нужно всё.
— Он мой внук.
— Он человек.
Элеонор посмотрела на меня.
— Ты позволишь ей решать?
Я встал между ними.
— Она не решает за меня. Я сам выбираю.
— И выбираешь её?
Я посмотрел на Джун. Она была измучена, бледна, с растрёпанными волосами и ребёнком у груди. Она не улыбалась. Не обещала мне прощения. Не делала вид, что семь месяцев боли можно убрать одной красивой фразой.
— Я выбираю не убегать, — сказал я. — Это не то же самое, что требовать её доверия.
Элеонор долго смотрела на меня, потом сняла с запястья браслет с надписью «Наследие».
— Твой отец хотел оставить его тебе.
— Оставьте себе.
Она положила браслет на стул и вышла.
Джун проводила её взглядом.
— Ты понимаешь, что после этого уже ничего не станет прежним?
— Понимаю.
— Я не знаю, смогу ли снова стать твоей женой.
— Я не приехал требовать свадьбы.
— А чего ты хочешь?
Я посмотрел на маленький вязаный носок цвета тёплого песка, лежавший возле подушки.
— Завтра привезти тебе настоящий завтрак. Потом научиться быть отцом. А дальше — делать то, что ты позволишь.
Она долго молчала.
Потом положила ладонь Томаса поверх моей.
— Завтра без костюма.
— Хорошо.
— И без советов директоров.
— Обещаю.
— И без фраз о том, что ты всё исправишь.
— Я не всё исправлю.
Джун посмотрела на меня устало, но уже не так, как в дверях палаты.
— Тогда начни с подгузников.
Я кивнул.
За стеклом колыбели Томас снова сжал пальцы, удерживая край маленького песочного носка, будто уже знал: у этой семьи осталось слишком много незаконченных дел.
И первым из них стало не наследство, а имя, которое я должен был заслужить.
Пропустили начало?
