ЧАСТЬ 4
— Ради чего ещё? — спросила я.
В аэропорту за моей спиной объявили посадку на рейс до Финикса, но я не двинулась с места. Габи держала Зои за руку. Пэйдж прижимала к груди мой паспорт. Майя смотрела на экран телефона, где Тереза показывала записку.
Бумага была маленькой, вырванной из блокнота. Чернила расплылись по краям.
«Настоящий владелец доли Уолтера указан неверно. Проверьте договор займа от первого года».
Я перечитала строку дважды.
— Договор займа, — прошептала я.
В доме Миллеров Уолтер поднял голову.
— Я помню этот договор.
— Ты говорил, что у тебя двадцать четыре процента, — сказала я.
— Так было записано после реорганизации.
Тереза посмотрела на него.
— Но до реорганизации деньги на спасение мастерской внесла не только Бренда. Её родители дали большую часть суммы. Они сделали это через Уолтера, потому что он обещал вернуть деньги или передать им долю.
Я почувствовала, как холодеют ладони.
Мой отец умер семь лет назад. Мать после инсульта почти не говорила. Я всегда считала, что родители просто помогли нам с Рэймондом начать дело. Но в глубине конверта лежала копия договора с их подписями.
И ещё одна строка.
Если долг не возвращён в течение пятнадцати лет, право требования переходит к дочери Маргарет Хейз — Бренде Миллер.
— Срок истёк три года назад, — сказал нотариус.
В саду Рэймонд отступил от стола.
— Это ничего не меняет. Бренда уже получила сорок три процента.
— Меняет, — ответила я. — Мои родители не просто помогли фабрике. Они стали её кредиторами. А долг не возвращён.
Уолтер сел на стул. Его пальцы дрожали над белой скатертью.
— Я не знал, что договор всё ещё действует.
— Ты знал, — сказала Тереза. — Я нашла письма бухгалтера. Он напоминал вам о долге каждый год. Флоренс приказала подшить их в папку с закрытыми счетами.
Флоренс резко повернулась к ней.
— Ты украла эти бумаги!
— Нет. Я вернула их женщине, у которой их украли.
Рэймонд схватил бокал. Стекло треснуло в его руке.
— Ты хочешь забрать фабрику?
Я посмотрела на дочерей. Габи была бледной, но держалась прямо. Зои всё ещё сжимала тряпичного зайца.
— Нет, Рэймонд. Я хочу, чтобы фабрика перестала быть призом в вашей семейной игре.
Через два дня собрание акционеров проходило в переговорной над главным цехом. За стеной гудели станки. Рабочие знали, что происходит, и молча поглядывали на нас через стеклянную перегородку.
Рэймонд пришёл с Флоренс. Гэвин сидел отдельно. Елена осталась с Лео в машине, потому что мальчик плакал и не понимал, почему взрослые кричат.
Нотариус разложил документы.
— До подтверждения долга и поддельных переводов голоса по спорным акциям приостанавливаются.
Рэймонд вскочил.
— Это семейная компания!
— Нет, — сказала я. — Это компания, которую я спасла и которую мои родители помогли сохранить.
— Ты хочешь выгнать меня?
— Я хочу, чтобы ты перестал распоряжаться ею как карманными деньгами.
Он посмотрел на меня с усталостью, которой я прежде не замечала.
— Я думал, если появится сын, всё станет проще.
— Проще для кого?
Рэймонд не ответил.
Гэвин вдруг встал.
— Я подпишу признание по переводам.
Флоренс повернулась к нему.
— Ты разрушишь семью ради этой женщины?
— Нет, мама. Я разрушил её, когда согласился сделать Лео оружием.
Он передал нотариусу папку. В ней были его переписки с врачом, копии платежей и черновик соглашения, по которому Рэймонду обещали часть акций после публичного признания Лео наследником.
Рэймонд закрыл глаза.
Это был неожиданный удар. Не потому, что Гэвин раскаялся. А потому, что он впервые выбрал сына, а не долю.
После собрания Флоренс догнала меня у грузового лифта.
— Ты довольна? — спросила она. — У тебя отняли мужа, а теперь ты хочешь отнять у него имя.
— Имя он отнял у себя сам, когда позволил подделать документы.
Она посмотрела на меня и неожиданно заплакала.
— Я боялась, что после смерти Уолтера всё исчезнет. Думала, мальчик удержит семью.
— Лео не обязан никого удерживать.
— А мои внучки?
Я вспомнила четыре маленькие ладони, которые держались за меня у здания суда.
— Они не запасной вариант и не помеха для наследства.
Флоренс опустила голову. Я не простила её. Но впервые увидела не властную хозяйку дома, а старую женщину, которая сама превратила родных детей в соперников.
Через неделю нотариус подтвердил переход права требования. Доля, которую мои родители когда-то защитили договором, перешла под мой контроль. С учётом моих сорока трёх процентов я получила большинство голосов.
Я не закрыла фабрику и не продала её. Рабочие не были виноваты в нашей семейной войне. Я назначила независимого управляющего, оставила Рэймонду должность только при условии полной проверки счетов и запретила ему подписывать финансовые документы единолично.
Он принял условия.
Гэвин отказался от обещанной доли и попросил лишь оплатить лечение Елены, которая узнала, что её втянули в чужую игру. Лео сохранил фамилию Миллеров, но больше никто не называл его будущим владельцем фабрики. Он был ребёнком, а не доказательством чьей-то мужской состоятельности.
Перед вылетом в Финикс я заехала в цех. На столе лежало старое золотое кольцо Уолтера. Нотариус передал его мне вместе с документами.
Габи посмотрела на кольцо.
— Ты наденешь его?
— Нет.
— Тогда зачем взяла?
Я подошла к стенду, где хранились первые чертежи мебели, сделанные ещё до нашей свадьбы. Среди них лежал рисунок моего отца — простой дубовый стул с кривоватой спинкой.
Я положила кольцо рядом с рисунком.
— Пусть лежит там, где начинается настоящая история фабрики.
Зои подняла голову.
— А Лео может приходить к нам?
— Если его будут приводить как ребёнка, а не как наследника, — ответила я.
Габи улыбнулась впервые за весь день.
В этот момент из цеха донёсся резкий звук нового станка. Рабочие запустили линию, которую я когда-то собирала по ночам, сверяя счета под жёлтой лампой.
Рэймонд остановился у прохода.
— Бренда, — сказал он, — я не знаю, кем теперь являюсь.
Я посмотрела на него.
— Начни с того, чтобы не решать за других, кем им быть.
Он кивнул и ушёл к бухгалтеру.
А я взяла дочерей за руки и подошла к стенду. На старом чертеже кривой стул выглядел почти смешно, но под ним отец написал карандашом одну фразу:
«Сначала укрепи ножки. Потом зови людей садиться».
Пропустили начало?
