ЧАСТЬ 4
…не в клинике, а в кабинете его собственного адвоката.
Я закончила разговор и медленно убрала телефон в сумочку.
— Что они сказали? — спросил Габриэль.
— Кто-то менял сведения о беременности и пытался получить данные о доноре.
Эвелин закрыла папку.
— Тогда мы едем в клинику.
Джулиан услышал её и бросился к нам.
— Ты никуда не поедешь без меня.
— Я поеду туда, куда сочту нужным.
— Это может быть мой ребёнок.
— Ты только что заявил перед тремястами людьми, что ребёнок не имеет к тебе отношения.
Он замолчал.
Далия стояла у сцены, сжимая в руке снятое кольцо. Её лицо больше не напоминало лицо победительницы. Она выглядела человеком, который внезапно понял: вся его красивая жизнь была построена из чужих слов.
— Джулиан, — сказала она, — ты знал о беременности?
— Нет.
— Ты знал о лечении Хлои?
— Нет.
— Тогда почему врач сказал, что кто-то пытался получить её данные до развода?
Джулиан посмотрел на неё.
— Ты на чьей стороне?
Далия горько усмехнулась.
— Впервые за два года — на своей.
Через двадцать минут мы уже ехали в клинику. За окнами автомобиля Манхэттен расплывался в золотых огнях, а я держала ладонь на животе и пыталась не думать о том, кто мог вмешаться в мои медицинские документы.
Габриэль сидел напротив.
— Ты можешь не говорить мне, если боишься.
— Я боюсь.
— Чего именно?
— Что он снова найдёт способ превратить мою жизнь в доказательство своей власти.
— В этот раз не найдёт.
В клинике нас встретили врач Елена Моррис и заведующая отделом хранения данных. На столе лежала распечатка журнала доступа.
— Ваша карта была открыта четыре раза, — сказала доктор Моррис. — Первый раз за три месяца до развода. Второй — через неделю после него. Третий — месяц спустя. Четвёртый — сегодня утром.
— Кто входил?
Заведующая повернула лист.
— Личный кабинет доктора Роуэна. Но в двух случаях использовался удалённый доступ.
Я почувствовала холод в пальцах.
— Доктор Роуэн был врачом Джулиана.
— И вашим бывшим врачом, — добавила Эвелин.
В дверь резко постучали.
На пороге стоял адвокат Джулиана — Ричард Коул. Он выглядел так, будто пробежал несколько кварталов.
— Мистер Дюваль прислал меня.
— Он сам не приехал? — спросила я.
— Он… занят.
— Он пытается остановить публикацию аудиозаписи, — сказал Габриэль.
Ричард снял очки.
— Я больше не представляю его.
Эвелин подняла брови.
— Вы отказываетесь от дела?
— Я представлял Джулиана семь лет. Сегодня он попросил меня уничтожить переписку с доктором Роуэном и подать заявление, будто Маркус украл документы. Я не буду участвовать в уголовном преступлении.
Он положил на стол флешку и несколько распечатанных писем.
— Это копии переписки. Я сохранил их, потому что понимал: однажды он попытается сделать крайним кого-нибудь ещё.
На первой странице стояло письмо Джулиана доктору Роуэну.
«Мне нужно, чтобы в её карте оставалась версия о бесплодии. Если она решит уйти, она не должна иметь возможности обвинить меня в том, что я разрушил её жизнь».
Я перечитала строку дважды.
Внутри будто погас свет.
Не потому, что я узнала о его жестокости. Я знала её.
А потому, что он заранее планировал моё унижение, ещё когда каждое утро целовал меня перед уходом на работу.
— А данные об эмбрионе? — спросила я.
Доктор Моррис просмотрела журнал.
— Ваш эмбрион был создан из материала донора, выбранного вами после развода. Но кто-то запросил сведения о нём, будто хотел подтвердить отцовство.
— Джулиан не может быть биологическим отцом, — сказала я. — Мы не проходили процедуру вместе.
— Это понятно. Но запрос был сделан от его имени.
Габриэль посмотрел на меня.
— Зачем ему это?
Я закрыла глаза.
Ответ пришёл раньше, чем я успела его произнести.
— Чтобы получить контроль над ребёнком. Если бы он объявил, что я скрыла беременность, он мог бы использовать это против меня в суде.
Эвелин сжала папку.
— Теперь не сможет. Все запросы зафиксированы, а переписка передана следователям.
— Следователям? — переспросила я.
Ричард кивнул.
— Я сделал это до того, как приехал сюда.
На следующее утро новости вышли одна за другой. Но я не смотрела телевизор.
Джулиана задержали у его офиса, когда он пытался вывезти серверы компании. Против него открыли дела о подделке документов, незаконном доступе к медицинской информации, финансовом мошенничестве и давлении на свидетеля.
Маркус дал показания.
Доктор Роуэн признал, что получал деньги через подставную фирму.
Аудит подтвердил каждую цифру.
Джулиан пытался звонить мне из следственного изолятора. Сначала он кричал.
— Ты уничтожила всё, что мы построили!
Потом умолял.
— Хлоя, скажи им, что это семейный спор.
А потом говорил совсем тихо:
— Я не хотел, чтобы всё зашло так далеко.
Я ни разу не ответила.
Через неделю суд временно запретил ему приближаться ко мне, к клинике и к офису фонда. Его долю в компании заморозили до окончательного решения, а мои права признали законными.
Но самым тяжёлым для него стал не суд.
На заседании адвокат включил запись, сделанную Маркусом в кабинете Джулиана два года назад.
В зале прозвучал голос Джулиана:
— Скажем, что Хлоя эмоционально нестабильна. Совет директоров поверит мне.
Он сидел за стеклом и слушал самого себя.
Сначала Джулиан смотрел на судью.
Потом на свои руки.
Потом отвернулся, но голос всё равно продолжал звучать.
— Она никогда не поймёт, сколько я для неё сделал.
Маркус прошептал:
— Он забыл, что я включил запись.
А я вдруг поняла, что Джулиан забыл не это.
Он забыл, сколько сделала я.
После заседания я вернулась в квартиру, которую сняла недалеко от Центрального парка. Она была маленькой, с узким коридором и окнами, из которых по утрам было видно, как дворник сметает листья.
В детской стояла белая кроватка.
На стене висел тот самый медный компас с обложки папки. Я поставила его туда, потому что больше не хотела терять направление.
На дне шкафа лежала фотография из нашей с Джулианом первой квартиры в Чикаго. Мы сидели на полу среди коробок, ели лапшу из бумажных контейнеров и смеялись, потому что у нас не было стола.
Я долго держала снимок в руках.
Потом убрала его в ящик.
Не порвала.
Не сожгла.
Некоторые вещи не нужно уничтожать, чтобы перестать ими жить.
Через четыре месяца родилась Мия.
Она появилась на свет в дождливое утро, когда город был серым, а окна родильного отделения покрывали мелкие капли.
Габриэль приехал первым и принёс не цветы, а тёплые булочки и маленький деревянный барабанчик. Он сказал, что ребёнок должен с самого начала иметь собственный голос.
Когда медсестра положила Мию мне на грудь, я увидела её крошечные пальцы и заплакала.
Не от боли.
От свободы.
Через несколько недель я приехала в офис фонда. Там уже работали одиннадцать женщин. Одна из них создавала устройство для незрячих людей, другая много лет писала программы для компании мужа и только теперь получила возможность поставить своё имя на собственном проекте.
Я помогала им оформлять документы, защищать идеи и вести переговоры.
Каждый понедельник Мия спала в коляске рядом с моим столом.
Каждую пятницу я покупала ей новую книжку.
По вечерам мы гуляли по парку. Она росла быстро, смеялась, когда голуби взлетали с дорожки, и тянулась к блестящим витринам.
Однажды в ноябре выпал первый снег.
Мие было почти семь месяцев. Я надела на неё жёлтый комбинезон, а сама застегнула тот самый браслет с выгравированной датой.
Мы стояли у окна, и она водила пальцем по стеклу.
— Смотри, — сказала я. — Всё начинается заново.
Конечно, она ещё не умела отвечать.
Но улыбнулась.
Через три недели мне пришло письмо от Джулиана. Он находился в ожидании приговора и просил разрешения увидеть Мию.
«Я хочу объяснить ей, кто я», — написал он.
Я перечитала письмо на кухне, пока чайник щёлкал, выключаясь.
Затем ответила одной строкой:
«Когда она станет достаточно взрослой, я расскажу ей правду. Но ты больше не будешь определять её жизнь».
Я не написала, что ненавижу его.
Потому что это было бы неправдой.
Я не ненавидела Джулиана.
Я просто больше не спасала его от последствий.
В тот вечер Мия уснула у меня на руках. Я уложила её в кроватку, поправила одеяло и подошла к стене.
На ней висел медный компас.
Когда-то я выбрала его для фонда, потому что верила: даже потерявшись, человек может найти дорогу обратно.
Теперь стрелка показывала на север.
И впервые я не боялась идти дальше.
Я выключила свет.
Компас тихо блеснул в темноте.
Я больше не возвращалась.
Пропустили начало?
