ЧАСТЬ 4
Я не спала до рассвета.
В три семнадцать ночи Марк получил первые распоряжения комиссии. В три двадцать две адвокат отправила копии документов в военную прокуратуру. В три сорок один генерал Харпер приказал опечатать кабинет Даниэля в поместье.
А в четыре часа утра Даниэль начал обзванивать всех, кому когда-либо помогал.
— Мне нужен доступ к архиву, — говорил он в телефон, стоя у окна.
— Уже поздно, — ответил чей-то голос.
— Я сказал, что мне нужен доступ!
Он швырнул телефон на подоконник. Тот ударился о бронзовую фигурку орла и упал на ковёр.
Виктория сидела в кресле, всё ещё в том же чёрном платье. Рядом лежала снятая золотая цепочка.
— Ты обещал, что она приедет одна, — сказала она.
— Я не мог знать, что она стала генералом.
— Ты мог знать, если бы хоть раз спросил, как живут твои дети.
Даниэль резко повернулся к ней.
— Не начинай.
— Нет, я только начинаю.
Она сняла обручальное кольцо и положила его на стол.
— Завтра утром я подаю на развод.
Он замер.
— Виктория, не будь глупой.
— Глупой была я, когда думала, что ты выбрал меня. Ты выбрал не меня. Ты выбрал лестницу, по которой хотел подняться.
В семь утра на территорию поместья приехали следователи. Охрана открыла ворота без единого вопроса.
Даниэль попытался встретить их в парадном коридоре, выпрямив спину и застегнув мундир до последней пуговицы.
— У вас нет права входить сюда без моего разрешения.
— У нас есть постановление, — ответила следователь. — И запись вашего разговора пятилетней давности.
Она протянула ему наушник.
— Послушайте.
Даниэль хотел отказаться, но генерал Харпер стоял рядом.
— Послушай, — сказал он.
В наушнике прозвучал голос Даниэля.
«Если Елена родит, всё закончится. Убери заявление. Я не позволю четырём детям испортить мне назначение».
Он услышал собственные слова со стороны.
Не как оправдание.
Не как воспоминание.
Как приговор, который произнёс сам.
Даниэль снял наушник и посмотрел на меня.
— Я был молодым.
— Пять лет назад ты был взрослым мужчиной.
— Я испугался.
— Испугаться можно. Бросить беременную жену, подделать бумаги и купить молчание — это уже выбор.
Он открыл рот, но не нашёл ответа.
Следователи вошли в его кабинет. Через час вынесли коробки с документами, жёсткие диски и старые журналы связи.
Я стояла в коридоре, пока Марк возвращался за детьми.
— Они готовы?
— Почти. София ищет тебя.
Я прошла в гостевую комнату. Дети сидели возле ёлки, украшенной маленькими стеклянными звёздами. На столе лежал рисунок Софии.
Она нарисовала вертолёт, снег и пятерых людей. Даниэля на рисунке не было.
— Ты забыла папу, — тихо сказал он, появившись в дверях.
София прижала рисунок к груди.
— Я нарисовала тех, кто приехал.
Я увидела, как Даниэль посмотрел на пустое место внизу листа. Там оставалось немного белой бумаги.
— Можно я заберу рисунок? — спросил он.
— Нет, — ответила София.
Он впервые не стал спорить.
Мы уехали из поместья в восемь десять. Вертолёт поднялся над крышами, а внизу остался дом, где когда-то мне казалось, что я потеряла всё.
На самом деле я потеряла только человека, который никогда не был рядом.
Через три недели состоялось служебное слушание. Даниэля отстранили от должности на время расследования, затем лишили звания и права занимать командные посты. Следствие подтвердило подделку документов, незаконное давление на медицинский архив и перевод денег посреднику.
Генерал Харпер дал показания сам.
— Я помог ему подняться, не проверив, кого он топчет, — сказал он комиссии. — За это отвечаю и я.
Виктория отказалась от общей собственности, кроме своей доли дома, и больше ни разу не позвонила мне. Она прислала короткое письмо детям, но я не стала читать его вслух. Мы договорились, что когда они станут старше, сами решат, хотят ли знать её.
Даниэль получил право видеть детей только после обследования, консультаций и решения семейного суда. Первый раз он пришёл в центр встреч через два месяца.
Алекс спрятался за стулом.
Мира спросила:
— Ты теперь не уйдёшь?
Даниэль долго молчал.
— Я постараюсь.
Томас покачал головой.
— Нужно не стараться. Нужно приходить.
Даниэль опустил глаза.
Я сидела за стеклом и не вмешивалась. Раньше я спасала его от последствий, объясняла детям его отсутствие, придумывала оправдания. Теперь я просто позволила ему услышать их вопросы.
Весной мы переехали в небольшой город у реки. Я стала руководить учебным центром для молодых офицеров. По утрам пила кофе на балконе, проверяла расписание и слушала, как дети спорят из-за последней клубники.
Алекс собирал модели самолётов. Мира записалась на гимнастику. Томас каждую субботу ходил со мной в мастерскую и чинил старые часы. София рисовала дома, в которых всегда было пять окон.
Однажды в ноябре выпал первый снег. Дети выбежали во двор, оставляя на белой дорожке неровные следы.
— Мама, смотри! — крикнула София.
Она держала новый рисунок. На нём мы стояли у небольшого дома, а над нами летел вертолёт. В углу она нарисовала маленькую стрелку компаса.
— Это чтобы мы не потерялись, — объяснила она.
Я сняла с рукава старую металлическую эмблему. Компас был поцарапан, стрелка снова заедала, но всё ещё указывала на север.
— Мы уже не потеряемся, — сказала я.
В тот вечер пришло сообщение от Даниэля.
«Я изменился. Дай мне ещё один шанс. Не ради меня — ради детей».
Я прочитала его, закрыла телефон и вышла на кухню. За окном дети лепили снеговика, а Томас громко требовал морковку для носа.
Через минуту пришло второе сообщение.
«Ты не можешь навсегда отнимать у них отца».
Я ответила только один раз:
«Я ничего у них не отнимала. Я перестала прикрывать твой выбор. Дальше будь отцом сам».
Потом заблокировала номер.
Я не чувствовала торжества.
Только тишину.
Ту самую тишину, о которой мечтала пять лет, когда дети наконец засыпали, а я сидела на краю кровати и боялась завтрашнего дня.
Теперь завтрашний день был нашим.
Я повесила компас возле двери. Дети каждый раз касались его ладонями, уходя в школу. Металл звенел о маленький гвоздь, и этот звук стал частью нашего дома.
Стрелка больше не заедала.
Она указывала домой.
Пропустили начало?
