ЧАСТЬ 4
— Ваша свекровь, Элейн Вэнс. И она утверждает, что заберёт Фиону до того, как мы успеем получить судебный запрет…
Лука достал телефон.
— Мира, вызывайте городскую полицию. И никому не сообщайте адрес Блэр.
— Уже сделано.
— Адвокат?
— На линии.
Я сидела в комнате безопасности, прижимая Фиону к себе, пока вокруг нас двигались люди, говорили по рациям и закрывали двери. У меня дрожали руки, но впервые за много дней это была не беспомощность.
Это был страх, который наконец получил имя.
Дэвида увели через другой коридор. Он всё ещё кричал, что я разрушаю его жизнь.
— Блэр! Ты пожалеешь!
Я закрыла глаза.
Лука встал между нами.
— Вы больше не будете разговаривать с ней без адвоката.
Дэвид рассмеялся.
— Думаешь, деньги спасут её? Она ничего не понимает в бизнесе.
— Зато понимает, когда её предают.
Эти слова Дэвид услышал. И впервые не нашёл ответа.
Через час в аэропорт приехал адвокат Луки, Томас Белл. Он был худым мужчиной с серебряными очками и кожаной папкой, потёртой по углам.
— Госпожа Вэнс, я должен сказать прямо, — произнёс он. — Я не могу представлять вас против Дэвида, пока не проверю все документы. Но я могу обеспечить вам независимого адвоката за счёт фонда защиты свидетелей.
— Почему вы отказываетесь от меня?
— Я не отказываюсь. Я отказываюсь допустить конфликт интересов. Ваше дело важнее любой компании.
Мне стало легче дышать.
— Что будет с Дэвидом?
— Сначала допрос. Затем обвинения в подделке документов, мошенничестве, незаконном доступе к личным данным и попытке воспрепятствовать расследованию.
— А Фиона?
— Пока вы рядом с ней и нет решения суда, никто не имеет права забрать её.
В эту секунду телефон Дэвида, лежавший на столе, снова зазвонил. Мира включила громкую связь.
— Дэвид, ты где? — спросила Элейн Вэнс. — Я приехала в Куинс. Девочка должна быть у меня.
— Не трогай Блэр, — резко ответил он. — Стерлинг всё испортил.
— Ты сказал, что документы готовы.
— Они были готовы!
— Тогда почему она ещё не подписала?
Дэвид тяжело задышал.
— Потому что она нашла папку.
В комнате стало тихо.
Я смотрела на телефон, не в силах отвести взгляд.
Элейн спросила:
— Она знает о счетах?
— Теперь знает.
— А о том, что ты заложил её долю в доме?
Дэвид замолчал.
— Ты обещал, что она ничего не получит, — продолжила Элейн. — Ты обещал, что выставишь её виноватой.
— Замолчи.
— Я не буду отвечать за твою ложь.
— Мама!
— Ты сам сказал, что она была удобной. Сам сказал, что она испугается ребёнка и подпишет всё. Я не собираюсь садиться рядом с тобой.
Запись оборвалась.
Дэвид сидел в соседней комнате, но теперь его голос словно звучал прямо у меня в голове. Я слышала, как он называл меня удобной. Не жертвой. Не женой. Удобной.
Самым страшным было не то, что он произнёс это. Самым страшным было то, что я когда-то думала о себе так же.
Мира приехала в Куинс с полицией. В квартире моей двоюродной сестры мы нашли Элейн у двери. Она держала в руке официальный конверт и маленький рюкзак Фионы, который я оставила в Чикаго.
— Я не собиралась причинять вред, — сказала она.
— Но вы пришли за моей дочерью.
— Дэвид сказал, что ты не в себе.
— Вы ему поверили?
Элейн посмотрела на рюкзак. На боковом кармане была пришита та самая жёлтая наклейка с маяком, только наполовину оторванная.
— Я поверила своему сыну, — прошептала она.
— А теперь?
Она опустила глаза.
— Теперь я слышала его голос.
Полиция забрала документы. Судья поздно вечером вынес временный запрет на приближение Дэвида и Элейн к нам. Через три дня независимый эксперт подтвердил подделку моей подписи и монтаж записи. Через неделю финансовое расследование показало: Дэвид вывел деньги не только из компании Луки, но и с нашего общего счёта.
Он оставил мне семьдесят восемь долларов.
Но я больше не чувствовала себя нищей.
Я чувствовала себя свободной.
Через два месяца мы с Фионой переехали в небольшую квартиру в Бруклине. Из окна кухни были видны пожарная лестница и кусок неба. По утрам я варила кофе, а Фиона раскладывала на столе цветные карандаши.
Я устроилась помощницей в благотворительный центр, который консультировал женщин после тяжёлых разводов. В первый рабочий день я дрожала так сильно, что пролила чай на документы.
— Ничего страшного, — сказала руководительница. — Здесь все начинали с дрожащих рук.
Я улыбнулась.
По вечерам мы с Фионой ходили в парк. Она училась кататься на самокате, падала, сердито вытирала колени и снова вставала.
— Мама, смотри! Я сама!
— Я вижу.
— Ты боишься?
Я подумала.
— Иногда.
— Тогда держи меня.
И я держала.
Первый снег выпал в ноябре. Фиона нарисовала на окне кривой жёлтый маяк и сказала, что теперь мы точно найдём дорогу домой.
Я долго смотрела на рисунок.
Однажды вечером пришло сообщение от Дэвида. Он писал из следственного изолятора. Просил передать, что раскаивается, что всё объяснит, что мы можем начать сначала.
Следом пришло ещё одно.
«Я всё ещё люблю тебя. Позволь мне увидеть Фиону».
Я не ответила сразу.
Не потому, что сомневалась.
А потому, что впервые не хотела отвечать из страха, жалости или привычки.
Я показала сообщение своему адвокату.
— Вы можете не отвечать, — сказал он.
— Я знаю.
— Если хотите, мы оформим официальный отказ от контактов.
Я кивнула.
Потом взяла телефон и написала Дэвиду одну фразу.
«Фиона и я больше не будем жить внутри ваших последствий».
Я заблокировала номер.
В тот же вечер Лука позвонил. Он не спрашивал о Дэвиде и не говорил о деньгах.
— Как вы? — спросил он.
— Устала. Но хорошо.
— Это звучит как настоящий ответ.
— Раньше я не умела отвечать честно.
— Научились.
Я посмотрела на кухонное окно. На стекле светился жёлтый бумажный маяк, нарисованный Фионой.
— Лука?
— Да?
— Спасибо, что тогда попросили меня уснуть на вашем плече.
Он тихо рассмеялся.
— Это вы спасли меня от камер.
— Нет. Вы дали мне два часа покоя, когда я думала, что больше никогда его не почувствую.
За окном падал снег. Фиона спала в соседней комнате, обняв плюшевого зайца. На столе лежала папка с документами, теперь уже закрытая и ненужная.
Я сняла с неё жёлтую наклейку с маяком и прикрепила к холодильнику.
Она была помята, надорвана и держалась на одном углу.
Но всё ещё показывала дорогу.
И на этот раз я шла по ней сама.
