ЧАСТЬ 4
Я прижала телефон к уху.
— Кто вы?
— Меня зовут Павел. Я был его главным мастером. И сейчас я стою у ворот вашей мастерской.
На заднем плане гремел металл, кто-то ругался, хлопала дверь.
— Что там происходит?
— Остап приехал забрать станки. Сказал, что предприятие больше ему не принадлежит.
Марина уже натягивала пальто.
— Едем.
Татьяна осталась у нотариуса. Она сидела на краю стула, прижимая ладони к коленям.
— Я поеду с вами, — сказала она.
— Зачем?
— Потому что если я снова промолчу, он разрушит ещё чью-нибудь жизнь.
Мы добрались до мастерской через двадцать минут. Это было старое кирпичное здание за железнодорожными путями. Внутри пахло маслом, горячей стружкой и мокрой древесиной. У ворот стоял грузовик, а Остап спорил с Павлом.
— Эти станки куплены на мои деньги! — кричал он.
— На деньги фирмы, — ответил Павел. — А фирма не ваша, пока не проверят счета.
Остап увидел меня и замер.
— Ты приехала унижать меня перед рабочими?
— Я приехала узнать, почему ты хотел забрать оборудование после того, как подделал мою подпись.
Рабочие перестали двигаться. Где-то капала вода.
— Подделки нет, — сказал Остап.
— Нотариус нашёл умершего свидетеля.
Он побледнел, но быстро взял себя в руки.
— Ты не понимаешь, что происходит. Я залез в долги, чтобы сохранить мастерскую. Если бы я потерял её, мы бы лишились всего.
— Мы?
Он посмотрел на меня.
— Я делал это ради семьи.
Павел горько усмехнулся.
— Ради семьи ты три месяца переводил деньги на счёт фирмы-прокладки.
Остап резко повернулся.
— Замолчи.
Павел достал из кармана потрёпанную тетрадь в клетку.
— Я записывал каждую закупку. Ты завышал стоимость металла, а разницу переводил на счёт своего брата. Потом оформил кредит под дом Клары.
Марина взяла тетрадь.
— Почему вы молчали?
— Потому что Остап обещал закрыть мастерскую и оставить без работы двенадцать человек. Я надеялся, что он остановится.
Татьяна шагнула вперёд.
— Он не остановился. Он заставил меня изображать любовницу, чтобы Клара выглядела невменяемой и подписала передачу дома.
Остап смотрел на неё с такой яростью, что я почувствовала не страх, а усталость.
— Ты обещала молчать.
— Я обещала помочь тебе. Не уничтожать Клару.
Он схватился за край грузовика.
— Вы все думаете, что я чудовище. Но если бы я не взял эти деньги, мастерской уже не было бы.
— Ты мог попросить меня, — сказала я.
— Ты бы отказала.
— Да.
Мой ответ повис между нами тяжелее железной балки.
Марина отвела меня в сторону.
— Клара, документы можно оспорить. Но дом заложен. Банк может забрать его, если мы не найдём деньги.
Я посмотрела на мастерскую. На стене висели фотографии рабочих. На одной Остап стоял рядом со мной, молодой, счастливый, с руками в древесной пыли.
— Сколько?
Она назвала сумму.
У меня внутри всё опустилось.
— У меня есть решение, — сказал Павел. — Заказ от железнодорожного управления. Большой. Но они не подпишут его с Остапом после проверки.
— С кем подпишут?
Павел посмотрел на меня.
— С владельцем, который докажет, что мастерская не украдена.
Я поняла, что он говорил не о доме.
В тот же вечер мы вернулись к нотариусу. Илья Сергеевич приготовил новые бумаги. Я могла оставить мастерскую себе, продать дом, закрыть долги и раздать рабочим их зарплаты. Это было разумно.
Но разум не объяснял, почему я всё ещё держала в руках фотографию под одеялом с медными птицами.
Остап сидел в коридоре. Без пальто. Его рубашка была измята, а на пальцах остались чёрные следы от станков.
— Ты забираешь всё? — спросил он.
— Нет. Я забираю только то, что ты пытался украсть.
— А меня?
Я посмотрела на человека, с которым прожила двадцать один год.
— Тебя я не забираю.
Он сглотнул.
— Куда мне идти?
— К своему брату. К своим долгам. К своим решениям.
Это не было наказанием. Просто границей, которую он сам провёл между нами.
Татьяна подошла к столу и положила браслет рядом с документами.
— Я дам показания, — сказала она.
Остап резко поднял голову.
— Ты разрушишь мне жизнь.
— Ты уже разрушил её. Я только перестану прикрывать обломки.
Марина отвела Татьяну в отдельную комнату. Павел остался подписывать бумаги о временном управлении мастерской. Рабочие согласились продолжить заказ, если я стану официальной владелицей.
Дом пришлось продать.
Не потому, что Остап хотел этого, а потому, что иначе банк забрал бы его вместе с мастерской. Я забрала из гостиной фотографии, мамины письма и то самое одеяло. На нём всё ещё виднелись маленькие медные птицы.
Перед уходом я остановилась у дивана.
Остап стоял в дверях, но я не пустила его внутрь.
— Ты правда никогда меня не любил? — спросила я.
Он долго смотрел на одеяло.
— Любил. Но однажды испугался сильнее, чем любил.
— Это не оправдание.
— Я знаю.
Я передала ему конверт.
— Здесь копии всех документов. И расчёт долгов.
Он не взял.
— Зачем?
— Чтобы ты больше не мог сказать, что не понимал, что сделал.
Он всё-таки протянул руку.
Его пальцы коснулись бумаги, но я уже отвела взгляд.
Через неделю мастерская получила заказ. Павел стал управляющим, а я каждый день приезжала туда сама. Рабочие сперва обращались ко мне осторожно, будто я была временной гостьей. Потом стали спорить со мной о древесине, сроках и цене стали.
Татьяна уехала к брату после того, как передала все документы. Она не просила дружбы и не называла себя жертвой. Просто сказала, что будет отвечать за свой выбор.
Остап тоже отвечал.
Не громкими словами. Пустым банковским счётом, проданной машиной, долгими разговорами с теми, кому он задолжал. Он не возвращался в мою жизнь, но каждую пятницу переводил часть денег на зарплаты рабочим. Это было мало. Но впервые он делал что-то не ради спасения собственного имени.
Одеяло я принесла в мастерскую. Павел хотел выбросить его, увидев серые пятна от вина.
— Не выбрасывайте, — сказала я.
— Оно напоминает вам о нём?
— Нет. О моей матери.
В день подписания большого заказа мы разложили бумаги прямо на верстаке. На краю лежала старая фотография: я и мама, ещё до свадьбы, держим в руках ткань с медными птицами.
Павел поставил рядом готовую деревянную модель моста.
— Клара, вы уверены, что хотите назвать мастерскую её именем?
Я провела пальцем по вырезанной надписи.
— Она говорила, что люди должны лететь в одну сторону. Не всегда с теми, с кем начали путь.
Павел улыбнулся и убрал с модели последнюю стружку.
На обороте фотографии мама когда-то написала карандашом: «Для Клары — если станет холодно».
Я накрыла этой фотографией чертёж моста, чтобы чернила не размазались от масла.
А под потолком двенадцать молотков одновременно ударили по металлу, будто мастерская наконец нашла свой собственный ритм.
