ЧАСТЬ 4
Я выхватила трубку у Коллинза.
— Кто говорит?
На другом конце линии шумели голоса, хлопнула дверь, потом женский голос произнёс:
— Я управляющая гостиницы «Мэдисон». Мужчина снял комнату на имя Джордж Хейл. Он оставил у нас портфель. Когда увидел полицейскую машину, выбежал через кухню.
— Как он выглядел?
— Серый костюм. Коричневые туфли. И церковная булавка на воротнике.
Джон стоял в коридоре.
Он слышал каждое слово.
— Куда он пошёл? — спросил Коллинз.
— К вокзалу. Но это было час назад.
Коллинз повесил трубку и достал рацию. Я заметила, что его пальцы дрожали не от холода.
— Он не собирался ждать нас, — сказал он. — Он оставил дом ещё до того, как мы вошли.
Я посмотрела на кухонные часы. Они показывали девять сорок две, хотя на самом деле было почти десять.
— Почему часы перевели?
Джон вдруг усмехнулся.
— Хелен терпеть не могла, когда они отставали.
— Хелен уже не могла ничего терпеть, — ответил Коллинз.
Эта фраза ударила сильнее, чем крик.
В гостиной нашли её первой. Она лежала рядом с креслом, где обычно проверяла домашние задания детей. Рядом стояла тарелка с пирогом, а на краю тарелки сохранился отпечаток пальца в корице. Фредерика обнаружили в подвале. Джона-младшего — возле лестницы. Патрисию — в комнате для музыки, где на пианино лежала открытая пьеса.
Алму нашли в третьем этаже, за ложной панелью гардероба.
Я не вошла туда.
Коллинз вывел меня во двор, где воздух был таким холодным, что заболели зубы.
— Он сделал это не в порыве, — сказал он. — Он подготовил всё заранее. Таймеры на лампах, записку, билеты, чужое имя.
— Но зачем оставил голос Алмы?
— Чтобы соседи услышали жизнь в доме. Чтобы все решили: семья внутри.
Миссис Уоррен стояла у изгороди, прижимая ладонь ко рту. Она плакала без звука.
— Я слышала музыку в среду, — сказала она. — Думала, Патрисия репетирует.
На следующий день выяснилось, что Джон не уехал из города. Он добрался до Нью-Йорка, но не сел на поезд. В его портфеле нашли деньги, запасную рубашку, карту Канады и письмо, адресованное пастору. В письме он утверждал, что «избавил семью от унижения».
Но там была одна строка, которую он не смог закончить: «Хелен смотрела на меня так, будто уже всё поняла…»
Его поймали не у границы и не на вокзале. Через несколько часов он вернулся к церкви, потому что забыл в кабинете книгу с записями пожертвований. Он думал, что сможет забрать её и спрятать следы денег.
Пастор встретил его у бокового входа.
— Джон, что ты сделал?
— Я пришёл за книгой.
— Я не спрашивал о книге.
Джон остановился.
— Они бы всё потеряли.
— Они потеряли жизнь.
— Вы не понимаете, каково это — каждый день улыбаться людям, когда у тебя ничего не осталось.
— Понимаю, — ответил пастор. — Но ты улыбался не ради них. Ты улыбался ради себя.
Джон поднял руку, будто собирался ударить его, но опустил. На его рукаве осталась белая пыль от церковной стены.
Тогда пастор сделал то, чего никто не ожидал: не стал удерживать Джона и не позвонил сразу. Он положил перед ним книгу пожертвований.
— Открой последнюю страницу.
Джон открыл.
Там стояла запись Хелен, внесённая за неделю до трагедии: она собиралась продать украшение матери и оплатить детям учёбу. Рядом была приписка: «Джон пока не знает. Хочу дать ему возможность самому сказать правду».
Лицо Джона изменилось.
— Она собиралась помочь мне?
— Она собиралась помочь семье.
— Она всё равно рассказала бы.
— Да.
— И дети бы узнали.
— Да.
Он сжал книгу так сильно, что порвалась бумажная обложка.
— Тогда зачем она оставила мне выбор?
Пастор посмотрел на него прямо.
— Потому что она ещё считала тебя человеком.
Именно после этих слов Джон попросил вызвать полицию. Не из раскаяния, как позже говорили газетчики. Он просто понял, что дальше прятаться некуда: его таймеры уже погасли, его записанный голос больше никого не обманывал, а в церковной книге лежала подпись женщины, которая до последнего оставляла ему шанс выбрать правду.
Я видела его только один раз после этого — у автомобиля, когда его увозили. На нём уже не было церковной булавки. Он держал в руке латунный ключ от музыкальной шкатулки.
— Рут, — сказал он, — вы нашли записку?
— Да.
— Что там было написано?
Я могла промолчать.
Но ответила:
— «Не входите одна».
Он закрыл глаза.
— Хелен знала, что вы придёте?
— Она знала, что кто-нибудь придёт.
Позже ключ передали мне вместе с остальными вещами, которые никто не забрал. Я долго не понимала, зачем он был нужен. Потом открыла музыкальную шкатулку Хелен. Внутри, под бархатной крышкой, лежала ещё одна записка — не для меня и не для Джона.
«Если дети услышат, что отец потерял работу, пусть знают: это не делает его плохим. Плохим его сделает только то, что он решит сделать после».
Я перечитала эти строки в пустой гостиной Листов, где часы всё ещё показывали девять сорок две.
Миссис Уоррен спросила, почему я не перевожу стрелки.
Я сказала, что не могу.
Потому что на этом времени остановилась не жизнь семьи.
На нём остановился выбор, который Джон сделал сам.
А из музыкальной шкатулки тихо звучала мелодия Патрисии — та самая, которую соседка приняла за живую репетицию.
На последней ноте латунная птичка повернула голову, будто снова услышала шаги на лестнице.
