ЧАСТЬ 4
Я повернулась к Мареку.
— У тебя есть дочь?
Он открыл рот, но ответил не сразу.
— После того как я уехал, я познакомился с одной женщиной. Это было недолго. Я не знал, что у нас родился ребёнок.
— А она знала? — спросила Марта.
— Узнала потом. Я получал письма. Роман перехватывал их.
Роман резко стукнул тростью по полу.
— Хватит этой семейной мелодрамы. Счёт принадлежит Мареку, а значит, распоряжаться им буду я.
Ковальский поднял телефон.
— Уже нет. Снятие средств произвела Эва Марекова. Она предъявила свидетельство о рождении и решение нотариуса, подтверждающее родство.
Марек схватился за край стола.
— Эва… Она нашла меня?
— Нет, — ответил Ковальский. — Она нашла меня. Ей было нужно понять, почему отец исчез из её жизни. Я рассказал ей всё, что знал.
Марта смотрела на Марека с такой болью, что я почувствовала её почти физически.
— Ты мог искать нас, — сказала она.
— Я искал.
— Ты мог прийти.
— Я боялся.
— Чего? Что мы не бросимся тебе на шею?
Марек опустил глаза.
— Да.
Никто не ожидал этого ответа. Даже Роман замолчал, рассматривая брата так, будто впервые увидел в нём не удобный инструмент, а живого человека.
Я сняла с полки жестяную коробку. В ней хранилась та самая записка, которую Марек оставил тридцать лет назад. Бумага стала ломкой, чернила выцвели, но четыре слова всё ещё были видны.
«Прости, я больше не могу».
Я положила записку перед ним.
— Ты представляешь, сколько раз я перечитывала это?
— Анна…
— Не называй это любовью. Любовь не оставляет десятерых детей у холодной плиты и не заставляет одну женщину объяснять им, почему отец не пришёл на выпускной.
— Я знаю.
— Нет. Ты знаешь только то, что пережил сам.
Он кивнул. На его лице не было просьбы о прощении.
— Ты права.
Роман резко повернулся к двери.
— Я не собираюсь слушать ваши признания. Мы идём в банк.
— Нет, — сказал Павел.
— Ты мне не указ.
— Зато указ — завещание.
Ковальский достал из коробки ключ и положил его на ладонь.
— В хранилище могут войти только Анна и все десять наследников. Роман не имеет права присутствовать.
— Тогда я подам жалобу.
— Подай, — ответила я. — Но сначала объясни, почему в нотариальной книге стоит твоя подпись под обязательством передать долю детям, а деньги исчезли на счёте компании, которой владеешь ты.
Роман побледнел.
— Это ничего не доказывает.
— Доказывает достаточно, — сказал Ковальский. — Особенно вместе с показаниями бухгалтера, который сегодня подписал заявление.
Роман посмотрел на Марека.
— Ты привёл их сюда?
— Нет, — ответил Марек. — Я привёл себя. Но ты сам оставил следы.
Роман двинулся к нему. Томек встал между ними.
— Только попробуй.
Роман сжал трость так сильно, что побелели костяшки.
— Вы все пожалеете.
— Мы уже пожалели, — сказала Марта. — О том, что слишком долго верили словам взрослых.
Он ушёл, хлопнув дверью так, что задребезжала стеклянная подвеска над прихожей.
Марек остался.
Я думала, он попросит разрешения сесть. Но он не попросил.
— Я не пришёл за наследством, — сказал он.
— Зачем тогда?
— Сначала за деньгами. Потом понял, что без вас они ничего не исправят.
— Честный ответ.
— Я больше не умею притворяться.
— Это не заслуга.
— Знаю.
Телефон Ковальского снова зазвонил. На экране появилось имя Эвы.
— Дайте мне, — попросил Марек.
Ковальский передал ему телефон.
— Папа? — раздался женский голос.
Марек закрыл глаза.
— Эва.
— Я сняла деньги со счёта, потому что Роман собирался вывести их сегодня ночью. Но я не хочу быть частью вашей войны.
— Ты имеешь право на свою долю.
— А ты имеешь право услышать, почему я забрала её. Я всю жизнь думала, что ты бросил маму. Потом узнала, что ты бросил ещё десятерых детей. Я не хочу становиться похожей на тебя.
Марек тяжело вдохнул.
— Что мне сделать?
— Приехать. Не за деньгами. Просто приехать и ответить на вопросы.
Он посмотрел на меня.
— Я приеду.
— Не обещай ей то, чего не выполнишь, — сказала я.
— Выполню.
— Тогда начни с адреса.
Эва продиктовала его. Марек записал на обороте старой квитанции, лежавшей возле сахарницы.
На следующий день мы все отправились в банк. Не ради красивого торжества и не ради мести. Мы вошли в хранилище десятером взрослыми детьми и я шла впереди, потому что именно моё имя стояло в завещании.
В металлическом ящике лежали документы, письма и фотография их матери. На обороте она написала: «Анна, если ты читаешь это, значит, ты действительно осталась».
Я перечитала строчку дважды.
Потом передала фотографию Марте.
Доля была огромной. Её хватило бы каждому ребёнку на дом, но они решили иначе. Часть денег пошла на фонд помощи приёмным семьям, часть — на лечение Ковальского, который много лет жил один и всё равно сохранил бумаги. Остальное дети разделили между собой.
А Мареку они оставили только одну вещь: возможность приехать и отвечать на вопросы.
Роман потерял предприятие не из-за громкого наказания, а потому что ни один из инвесторов не захотел иметь дело с человеком, который украл деньги у собственных племянников. Когда он пришёл ко мне через две недели, я не впустила его дальше крыльца.
— Ты хочешь вернуть себе семью? — спросила я.
— Я хочу вернуть то, что мне принадлежит.
— Тогда ты ничего не понял.
Он долго стоял, опираясь на трость.
— А Марек?
— Марек поехал к Эве.
— Ты простила его?
Я посмотрела на старую записку в своей руке.
— Нет. Но я перестала решать за него, кем он должен стать.
Роман усмехнулся.
— И это всё?
— Для тебя — да.
Он ушёл, а я вернулась к столу. Дети спорили, кому достанется последний кусок пирога, как тридцать лет назад спорили из-за одной конфеты.
На краю стола лежала фотография их матери. Марта поставила рядом десять чашек, а потом принесла одиннадцатую.
— Это для Эвы, — объяснила она.
Я коснулась пальцами старой фарфоровой трещины на крышке чайника.
В телефоне Марека появилось новое сообщение. Он прочёл его и протянул экран мне.
«Я стою у вокзала. Если можно, начнём с правды».
Я не ответила за него.
Я только передала телефон Мареку, и он впервые сам набрал адрес, где его ждала дочь.
Потом Марта подняла одиннадцатую чашку и сказала: «Пусть сегодня никто не опаздывает» — и место Эвы за нашим столом перестало быть пустым.
