ЧАСТЬ 4

— …и у меня есть свидетель, — закончила Одри.

В кабинете стало тесно от одного этого голоса.

Харрисон смотрел на телефон, будто из него выползло что-то невозможное.

— Это подделка, — сказал он.

Одри ответила не сразу. В трубке слышалось неровное дыхание и тихий скрип колёс.

— Ты говорил то же самое, когда оставил меня у придорожной канавы.

Доктор Прайс закрыла глаза.

Я почувствовала, как внутри меня снова перекатился один из малышей.

— Одри, ты где?

— В центре восстановительной медицины. Марк уже отправил туда машину. Но я не собираюсь прятаться дальше.

Харрисон шагнул к столу.

— Ты ничего не помнишь. Тебя используют.

— Я помню красную ленту на твоём чемодане, — произнесла Одри. — Помню, как ты сказал, что отвезёшь меня к врачу. Помню запах бензина и своё кольцо, которое ты снял с моей руки. А главное — помню, как ты стоял рядом, пока я просила вызвать помощь.

У Харрисона дрогнула щека.

Вот чего он хотел на самом деле: не детей, не семью и даже не деньги. Он хотел, чтобы все версии его жизни оставались под его контролем. Для Харпер он был спасителем. Для Мэдисон — врачом её надежды. Для меня — любящим мужем. Для Одри — вдовцом, который якобы потерял любимую женщину.

А теперь четыре версии столкнулись в одной комнате.

— Хлоя, — сказал он, — поезжай домой. Мы поговорим спокойно.

— Мы уже поговорили. Ты просто не заметил, что я слушала.

Он рванулся к папке. Марк перехватил его руку, а Прайс прижала документы к груди.

— Не трогайте меня! — крикнул Харрисон. — Вы не знаете, что будет, если эти бумаги выйдут наружу.

— Знаем, — сказала Прайс. — Поэтому копии уже у нотариуса, у клиники и у трёх семей.

Это был первый удар, которого он не ожидал.

Харпер приехала через сорок минут. Она вошла в комнату в белом пальто, держа ладонь на плоском животе. За ней шла Мэдисон, опираясь на складной тростник.

— Ты сказал, что всё законно, — произнесла Харпер.

— Так и есть.

— Тогда почему моя подпись стоит на отказе от медицинской информации? — спросила Мэдисон. — Я такого не подписывала.

Харрисон посмотрел на них и сделал ошибку.

— Потому что вы обе согласились на условия, когда вам было выгодно. Не притворяйтесь невинными.

Харпер побледнела.

— Я согласилась на одну яйцеклетку и открытый договор. Не на то, чтобы ты спрятал от меня остальных детей.

Мэдисон вытащила из сумки маленькую папку.

— А я принесла банковские выписки. Ты переводил деньги не в клинику, а на счёт фирмы, оформленной на своего двоюродного брата.

Харрисон оглянулся, словно искал стену, в которую можно было исчезнуть.

Я вдруг поняла: его схема держалась не на гениальности. Она держалась на том, что каждая женщина считала себя единственной обманутой.

Именно поэтому мы объединились.

Вечером в палате, куда меня перевели из-за боли, Прайс принесла новые результаты обследования. Я ожидала услышать, что беременность под угрозой, но доктор положила ладонь на край кровати.

— Дети развиваются хорошо. Но тебе нельзя оставаться рядом с Харрисоном.

— Я не останусь.

— Он может попытаться объявить тебя нестабильной.

— Пусть попробует. Теперь у меня есть люди, которые видели, как он действовал.

Марк организовал независимое медицинское наблюдение. Документы о поддельной подписи передали нотариусу, а клиника заморозила все распоряжения Харрисона. Харпер отказалась от сделки и сама связалась с женщинами, чьи данные он использовал. Мэдисон потребовала вернуть деньги, но не ради мести: она хотела оплатить лечение другим пациенткам, которых Харрисон заманивал обещаниями.

Одри приехала на следующий день.

Она была худой, с коротко подстриженными волосами и шрамом у виска. В руках держала трость, на которой висел брелок в виде маленького жёлтого автобуса.

Мы встретились в комнате для посетителей клиники. Харрисона там не было. Он отказался приходить, пока не получит «гарантии безопасности», и этим окончательно показал, что боится не за детей, а за себя.

Одри долго смотрела на мой живот.

— Я не пришла забрать ребёнка, — сказала она.

Я молчала.

— Я знаю, что генетически он мой. Но ты носишь его уже шесть месяцев. Он слышит твой голос, чувствует твой ритм. Я не стану превращать тебя в очередную вещь, которой распоряжаются мужчины.

У меня задрожали пальцы.

— А если потом ты передумаешь?

— Тогда я скажу тебе прямо. Не через Харрисона, не через бумаги, не тайком.

Я посмотрела на её трость.

— Ты всё-таки хочешь быть его матерью?

Одри улыбнулась устало.

— Хочу быть человеком, который знает, откуда он появился. А матерью может стать не только тот, чьи клетки лежат в папке.

За стеклом коридора Харпер и Мэдисон спорили о том, какую клинику выбрать для дальнейшего наблюдения. Впервые эти голоса звучали не как чужой заговор, а как люди, которые учились говорить друг с другом без посредника.

Харрисон лишился должности в фонде, доступа к клинике и всех трёх договоров. Деньги вернули на счета женщин. Его старые друзья отказались давать показания в его пользу после того, как увидели документы. До официального разбирательства он уехал из города, но уже не мог спрятать ни Одри, ни свою подпись, ни собственные распоряжения.

Самым трудным оказалось другое.

Мне пришлось признать, что я не знала человека, с которым прожила пять лет. Я скучала по его ладони на своём животе и одновременно хотела стереть этот жест из памяти. Эти чувства не отменяли друг друга.

В день, когда малыши родились, в палате стояли Одри, Харпер, Мэдисон и доктор Прайс. Не потому, что так решил Харрисон. Потому что так решила я.

Первым закричал мальчик. Затем девочка. Третий ребёнок родился тихо и только потом возмутился всему миру.

Одри заплакала, когда услышала его голос.

Харпер взяла на руки девочку и прошептала:

— Я не знала, что счастье может начинаться с такой боли.

Мэдисон сидела рядом, прижимая к себе мальчика, и всё время повторяла, что будет читать ему одну и ту же книжку, пока он не выучит каждую страницу.

Я держала третьего ребёнка сама.

Он сжал мой палец так крепко, словно уже умел выбирать.

Одри не протянула рук. Она только спросила:

— Можно я сяду рядом?

— Можно.

Она села у кровати и достала из кармана жёлтый брелок автобуса. Положила его возле одеяла, не касаясь ребёнка.

— Это было со мной в тот день, когда я выжила, — сказала она. — Пусть он лежит рядом с ним, но не решает за него, кем ему быть.

Я кивнула.

Через месяц мы вместе пришли в клинику, где всё началось. На стене висела новая табличка о независимом контроле процедур. Доктор Прайс сама сняла старую папку с полки и положила её в архив, рядом с копиями всех подписей.

Марк спросил меня:

— Ты хочешь оставить фамилию Харрисона?

Я посмотрела на свидетельства о рождении. В трёх документах стояли разные фамилии и одинаковая дата.

— Нет, — сказала я. — Дети получат мою.

Одри подняла глаза.

— А мой сын?

— Он будет знать твоё имя. И моё. Остальное он решит сам.

Мы вышли во двор клиники. Малыши спали в трёх переносках, а жёлтый брелок тихо стукнул о металлическую ручку одной из них.

Одри услышала этот звук и улыбнулась.

— Автобус всё-таки приехал, — сказала она.

Я поправила одеяло на маленьком плече и ответила:

— Нет. На этот раз мы сами выбрали маршрут.