ЧАСТЬ 4

Наоми протянула мне телефон, но я не взял его сразу.

В сообщении было указано моё имя, адрес дома и номер дела. Ниже стояла фраза о том, что я якобы занял землю, которая должна была перейти семейному товариществу.

Сесил смотрел на экран.

— Это просто предварительная проверка, — сказал он.

— Нет, — ответил Мартин. — Это попытка оспорить продажу.

Адвокат позвонил через минуту. Я включил громкую связь.

— Артём, Мартин уже прислал мне копии. Не подписывай ничего и не разговаривай с оценщиком без меня. Но есть важная деталь: заявление подано не Сесилом.

— А кем?

— Наоми.

Она резко побледнела.

— Я не подавала!

Адвокат продолжил:

— Подпись электронная, но заявление отправлено с её личного адреса. И приложена фотография договора с твоей подписью.

Наоми повернулась к отцу.

— Ты взял мой доступ к почте?

Сесил молчал.

— Ты использовал моё имя? — спросила она.

— Я делал это ради семьи.

— Ты заставил меня приехать сюда, потому что хотел, чтобы я стала ответчиком?

Он шагнул к ней.

— Если бы суд признал дом семейным имуществом, всё закончилось бы быстро.

— Дом купил Артём!

— Он купил его на эмоциях и всё равно не понимал, что делает.

Мать закрыла лицо ладонью. Полицейский попросил Сесила отойти от Наоми, но она сама отступила.

Я смотрел на неё и неожиданно понял: она не была случайной участницей. Она организовала вторжение, отправила адрес, наняла шатёр и рассчитывала, что я подчинюсь. Но она не знала, что отец использовал её подпись, чтобы забрать у меня не только двор, а весь дом.

— Почему ты поверила ему? — спросил я.

Она сжала мятый лист сообщения.

— Потому что всю жизнь он говорил, что ты просто упрямишься. Что дом оформлен временно. Что после ремонта ты передашь его семье.

— Я никогда этого не обещал.

— Теперь я знаю.

В понедельник утром оценщик приехал к воротам. Он увидел полицейского, адвоката и Мартина, который держал оригинал договора.

— Я не знал, что есть спор о подлинности подписи, — сказал оценщик.

— Теперь знаете, — ответил адвокат.

Он показал ему копию расписки Сесила и письмо Мартина, где тот подтверждал, что право семейного доступа никогда не существовало.

Оценщик закрыл папку.

— Я не буду составлять заключение на основании неподтверждённых документов.

Сесил схватил его за рукав.

— Вы обязаны осмотреть участок!

— Я обязан работать с достоверными сведениями.

Он ушёл.

Отец остался у ворот, рядом с тем местом, где ещё вчера лежали угли и салат. Праздник, который он считал уже состоявшимся, рассыпался вместе с его планом.

Дальше всё происходило быстро. Адвокат направил возражение, Мартин передал оригиналы, а Наоми сама написала заявление о том, что её электронную подпись использовали без согласия. Она вернула мне запасной ключ, который Сесил забрал во время ремонта.

— Я не прошу тебя простить меня, — сказала она.

— Хорошо.

— Но я хочу исправить то, что сделала. Я позвоню всем и скажу, что ты не срывал семейную встречу. Это мы пришли без разрешения.

— Скажешь правду — и всё.

Она кивнула.

Через два дня она пришла одна. В руках у неё была коробка с чеками за шатёр, еду и доставку. Она положила её на ступеньку.

— Я возвращаю деньги за всё, что заказала на твой адрес.

— Не нужно.

— Нужно. И ещё я сказала отцу, что больше не буду участвовать в его затее.

Сесил лишился не только попытки оспорить дом. Он потерял поддержку человека, чьим именем прикрывался. Мать тоже перестала приезжать к нему на встречи, пока он не передал адвокату письменное признание о подделке.

Он не стал просить прощения. Он торговался.

— Ты можешь сохранить дом, — сказал он мне в кабинете адвоката, — если подпишешь соглашение о семейном доступе к саду.

Я посмотрел на его руки. Они были покрыты мелкими царапинами от старых ремонтных работ — теми же руками он когда-то помогал мне менять трубы.

— Ты всё ещё считаешь, что это переговоры?

— Я считаю, что семья должна делиться.

— Делятся тем, что принадлежит им.

Он ушёл с пустыми руками.

Позже Мартин попросил меня пройти в северо-западный угол. Я нашёл там новый металлический указатель, который он принёс вместо сломанного деревянного колышка.

— Поставь его сам, — сказал он.

— Зачем?

— Потому что первый был твоей отметкой. Этот пусть будет напоминанием о том, что её пытались стереть.

Я вбил указатель в землю. Оранжевая лента снова затрепетала над травой.

В тот же вечер Наоми позвонила. Она не говорила о празднике, деньгах или отце.

— Мама хочет увидеть бассейн, — сказала она. — Не войти без разрешения. Просто спросить.

Я посмотрел на воду, которую наполнил в ту ночь, когда все решили, что она принадлежит им.

— Пусть приезжает в субботу. Только она.

— А я?

Я помолчал.

— Ты можешь приехать помочь мне поставить стол. Один стол. Не пятьдесят два.

На другом конце провода она тихо рассмеялась, но смех быстро оборвался.

— Справедливо.

В субботу мать пришла пешком, без кастрюли и без приглашённых. Она остановилась у металлического указателя и провела пальцами по оранжевой ленте.

— Это тот самый колышек? — спросила она.

— Да.

— Я видела, как отец его вырвал.

Я повернулся к ней.

— Почему ты ничего не сказала?

Она долго смотрела на землю.

— Потому что всю жизнь путала спокойствие с добротой.

Это не вернуло одиннадцать месяцев ремонта. Не отменило её молчание за семейным столом. Но это было первое честное объяснение, которое я от неё услышал.

Наоми поставила рядом складной стол и достала три стакана.

— Без музыки? — спросила она.

— Без колонок.

— Без двоюродных братьев?

— Особенно без них.

Мать улыбнулась и впервые спросила, сколько стоила крыша, которую я заменил своими руками. Я рассказал. Потом рассказал про трубы, плитку и кухню.

Они слушали.

А я стоял возле бассейна, держа в ладони маленький обломок старого колышка, и видел, как оранжевая лента над новым указателем дрожит от ветра.

Наоми подняла стакан и сказала:

— За Артёмов двор.

Я покачал головой.

— За то, что в него входят только по приглашению.