ЧАСТЬ 4
Я попросила включить громкую связь ещё раз.
— Кто вы? — спросила я.
— Меня зовут Оуэн Прайс. Я был механиком на полигоне, где погиб капитан Деланси. И я знаю, почему его вдова никогда не получила полного отчёта.
Марк медленно опустился на стул.
Мать перестала смотреть на него.
— Где вы? — спросила я.
— В мастерской рядом со старым ангаром. Но приезжайте одна. И возьмите копию свидетельства о смерти Рафаэля.
Связь оборвалась.
Я поехала туда вместе с Иветт и Томасом. Не потому, что доверяла Оуэну, а потому, что за последние сутки поняла: слишком многие люди вокруг меня годами решали, какую правду мне разрешено знать.
Старая мастерская пахла соляркой и мокрым металлом. На верстаке лежал разобранный стартер, а под ним — плоская жестяная коробка с выцветшей эмалью.
Оуэн оказался сухим мужчиной лет шестидесяти. Его пальцы были покрыты тёмными следами масла.
— Я должен был заговорить четыре года назад, — сказал он.
— Почему не заговорили?
— Потому что командир приказал всем подписать одинаковые объяснения. А потом ваша свекровь приехала ко мне и сказала, что у вас маленький ребёнок и вам не пережить ещё одну войну.
Я почувствовала, как внутри поднимается старое, тяжёлое горе.
— Моя свекровь?
Оуэн достал из коробки сложенный лист.
— Рафаэль обнаружил, что подрядчик заменял детали в учебных машинах на дешёвые. Он собирался сообщить об этом. В день аварии его машину отправили на тренировку с неисправным фиксатором двери.
Томас взял лист и внимательно прочитал.
— Это копия технического журнала.
— Оригинал исчез, — сказал Оуэн. — Но я сделал копию, потому что Рафаэль попросил меня сохранить её. Через день после аварии пришёл Марк. Он тогда ещё работал у того подрядчика. Предложил деньги за молчание.
Марк не поднял головы.
— Я не знал, что деталь сломается.
— Но знал, что она неисправна, — ответил Оуэн.
— Я был молодым инженером.
— Рафаэль был жив, когда вы ушли с полигона, — сказал Оуэн. — Он просил вызвать эвакуацию. Вы боялись, что проверка уничтожит вашу фирму.
Я закрыла глаза. В моей памяти Рафаэль погибал мгновенно. Так мне говорили. Так повторяла его мать. Так повторяли все.
— Почему моя мать вмешалась в договор сейчас? — спросила я.
Марк наконец посмотрел на меня.
— Потому что тот старый подрядчик снова появился среди владельцев компании, которая должна получить субподряд. Я задолжал ему. Если я не проведу договор, он заберёт мою фирму.
— И поэтому вы решили продать секретные расчёты?
— Я хотел выбраться.
— Через моего сына?
Он отвёл взгляд.
Мать тихо сказала:
— Я не знала про аварию. Марк сказал, что ему нужны деньги, иначе семья останется ни с чем.
— Вам было мало попросить меня о помощи?
Она сжала руки.
— Я пришла бы к тебе, но ты всегда смотрела на нас так, будто мы недостойны твоей жизни.
— Нет, мама. Я смотрела так после того, как ты ударила Джону.
Эти слова попали точнее любого крика.
В тот день я передала копию журнала в военное управление по безопасности, а договор на сорок восемь миллионов остановила до полной проверки. Компания Марка потеряла не только конкурс. Из-за всплывших старых нарушений два его крупных заказчика расторгли соглашения. Он лишился фирмы, которую пытался спасти, но Оуэн отказался от денег и попросил лишь официально записать его показания.
Марк признал, что подделал мою подпись. Клара получила оплату за все неоплаченные часы и место в другом отделе. Её записная книжка сохранила для меня больше, чем любые семейные обещания.
Линдси приехала к нам через три дня. На ней не было ни украшений, ни привычной улыбки. Она принесла красную машинку, которую нашла под родительским столом.
— Я должна была остановить маму, — сказала она.
— Да.
— Я обнимала Гэвина, потому что боялась, что она ударит и его.
Я посмотрела на неё.
— А Джона кто должен был защитить?
Линдси заплакала. Я не обняла её сразу. Прощение не обязано появляться в ту же секунду, когда человек наконец говорит правду.
Но я позволила ей войти в комнату, где Джона собирал из конструктора маленький военный грузовик.
— Я принесла твою машинку, — прошептала Линдси.
Джона забрал её и долго рассматривал царапину на крыше.
— Она всё ещё ездит?
— Если толкнуть, — ответила Линдси.
Он поставил машинку на пол и подтолкнул. Она проехала между его ботинками, ударилась о ножку стола и остановилась.
Мать не приехала. Она прислала письмо, в котором просила встретиться.
Я не ответила словами.
Я отправила ей копию заключения врача о Джонином ухе, страницу из записной книжки Клары и одну строку: «Сначала объясните, почему вы решили, что его боль можно использовать».
Ответ пришёл поздно ночью.
В нём не было оправданий. Только признание: мать хотела получить для Марка договор, чтобы он сохранил фирму, а Линдси не потеряла дом. Она считала, что семья имеет право на мою власть, потому что когда-то вырастила меня.
Я сохранила письмо не для того, чтобы однажды простить её, а чтобы больше никогда не позволить чужим словам переписать прошлое.
Через неделю Джона снова попросил принести машинку в больницу на проверку. Врач посветил ему в ухо и сказал, что слух восстановится, но понадобится время.
— А если она будет плохо слышать? — спросил сын.
— Тогда мы будем говорить громче, — сказала я.
Он подумал и протянул машинку врачу.
— Давайте проверим, как она ездит.
Врач засмеялся и поставил её на край стола. Красная машинка покатилась, тихо зажужжала и остановилась прямо возле папки с новым техническим отчётом о гибели Рафаэля.
Я подняла её и услышала голос Джоны:
— Мам, папа бы сказал, что она добралась.
И на этот раз я не стала поправлять его.
Пропустили начало?
