ЧАСТЬ 4
— Какое признание? — спросила я.
Лидия Аркадьевна положила документ на стол.
Геннадий дёрнулся к нему, но Родион перехватил его запястье. Без рывка. Просто остановил руку в нескольких сантиметрах от бумаги.
— Не трогайте, — сказал он.
— Убери руки, богач недоделанный.
— Уберу, когда вы отойдёте от Варвары.
Геннадий отступил. Его пальцы дрожали, хотя он пытался спрятать это, сжимая кулак.
На листе стояла запись нотариальной конторы, сделанная Лидией Аркадьевной три года назад. Она подробно указала, что отказ от опеки подписывался не матерью, а Геннадием. Внизу были дата, номер журнала и его собственная подпись о получении копии.
Я смотрела на неё и не могла сразу вдохнуть.
— Вы всё это время хранили это?
— Я не хранила, — ответила Лидия. — Я прятала. Это разные вещи.
Геннадий рассмеялся, но смех вышел сухим.
— Бумажка без силы.
— Не без силы, — сказала Лидия. — Я заверила копию сегодня утром. И принесла её не одна.
В дверях клиники стоял нотариус Сергей Михайлович, седой мужчина с тростью и мокрым от снега воротником. Он был тем самым человеком, который когда-то оформлял документы Геннадию.
— Я больше не собираюсь молчать, — сказал он.
Геннадий посмотрел на него, и лицо его стало серым.
— Ты подписывал.
— Подписывал. Потому что ты угрожал моей дочери. Но журнал сохранился. А теперь сохранилась и моя совесть, если вам это интересно.
Мне не было интересно. Мне нужно было понять, где Митя и что с ним происходит.
Он сидел на кушетке, завернувшись в медицинское одеяло. В руках у него была та самая красная пуговица. Он крутил её между пальцами, пока Родион разговаривал по телефону с дежурной службой защиты детей.
Я не хотела, чтобы Митя слышал взрослые слова. Но он услышал главное.
— Варя, я останусь с тобой?
Я опустилась перед ним на колени.
— Если ты этого хочешь.
— А если он придёт?
— Он не войдёт к тебе без разрешения.
— А ты не уйдёшь?
У меня защемило грудь.
— Я рядом.
Геннадий стоял у стены и смотрел на нас. В его лице уже не было прежней уверенности. Он потерял не только деньги. Он потерял единственный рычаг, которым держал меня: мой страх, что без него Митя останется один.
Но затем он вдруг сказал:
— Ты думаешь, я делал это ради выплат?
В комнате стало тесно.
— А ради чего? — спросила я.
Он посмотрел на Митю.
— Твоя мать оставила долги. Я платил за квартиру, за лекарства, за всё. Если бы я отказался, вас бы выселили.
— Ты забирал деньги три года, — сказала я. — Почему Митя ходил в рваных ботинках?
— Потому что денег не хватало.
— Почему ты проигрывал их?
Геннадий отвернулся.
Лидия Аркадьевна достала ещё одну папку. В ней лежали банковские выписки и квитанции. Часть денег действительно уходила на квартиру и лекарства. Но рядом были переводы в букмекерскую контору, долги по картам и снятие наличных в дни, когда Митя пропускал школу.
Правда оказалась не добрее лжи. Геннадий не спасал нас. Он иногда платил за необходимое, чтобы иметь право забирать всё остальное.
— Я не хотел, чтобы вы остались на улице, — сказал он тише.
— Но хотел, чтобы я боялась уйти.
Он не ответил.
На следующий день в кабинете директора мы подписали временное соглашение: Митя оставался со мной, а Геннадию запрещалось приближаться к школе и квартире до проверки документов. Никакого спектакля, никаких громких обещаний. Только печати, подписи и две кружки остывшего чая на краю стола.
Директор всё время смотрел в пол.
— Я должен был заметить раньше, — сказал он.
— Вы заметили, когда появилась фамилия Ланского, — ответила я.
Родион стоял у окна.
— Она права.
Директор покраснел, но не стал спорить.
Через несколько дней Елена Павловна передала мне копию маминой медицинской записи. Там была короткая фраза: «Старшая дочь должна остаться рядом с Митей, если со мной что-то случится». Мама не могла юридически определить опекуна одной записью, но она наконец заговорила своим почерком.
Я отнесла документ юристу, которого оплатил Родион. Он предупредил, что дальше будет трудно.
— Трудно — не значит невозможно, — сказала я.
— Вы готовы?
Я посмотрела на Митю. Он сидел в коридоре и раскладывал карандаши по длине. В этот раз рядом с ним сидела Соня. Она принесла ему новый набор и строго объясняла, что красный карандаш нельзя класть между жёлтым и зелёным.
— Готова, — ответила я.
Родион помог не только деньгами. Он пришёл в школу и попросил заменить старый замок в кабинете, потому что Геннадий однажды пытался забрать Митю прямо оттуда. Потом оплатил Мите занятия с психологом, но настоял, чтобы решение принимала я, а не он.
— Почему вы всё это делаете? — спросила я его вечером у школьного крыльца.
В руке он держал тот самый бумажный стаканчик, теперь пустой и смятый.
— Потому что вы однажды сказали моей дочери: «Мы позвоним папе». Вы не отвернулись от неё из-за правила. Вы просто нашли безопасный способ помочь.
— Это был обычный урок.
— Для Сони — нет.
Я вспомнила её телефон в синем чехле и то, как она прижимала его к груди. В тот день я думала, что забираю у ребёнка лишнюю вещь. Оказалось, она доверила мне тревогу, которую сама не умела назвать.
Геннадий ещё пытался спорить. Он писал директору, звонил родственникам, однажды пришёл к нотариусу и потребовал вернуть бумаги. Но каждый его шаг теперь оставлял след. Лидия больше не прятала документы. Елена Павловна подписала заявление. Сергей Михайлович передал журнал. Даже соседка с первого этажа, которая раньше закрывала дверь, рассказала, как слышала ночные крики.
Когда Геннадий понял, что Митю ему не вернут, он пришёл в школу в последний раз.
Это было в четверг, после уроков. В коридоре пахло гуашью. На стене висел рисунок Сони: дом, жёлтый автобус и четыре человека, стоящие рядом.
Геннадий остановился передо мной.
— Ты могла просто попросить денег.
— Я просила.
— Я всё равно был вам нужен.
— Нет. Ты сделал так, чтобы мы думали, будто нужен.
Он побледнел.
Митя стоял за моей спиной и держал меня за рукав. Геннадий посмотрел на него.
— Ты даже не попрощаешься?
Митя долго молчал. Потом достал из кармана красную пуговицу и положил её на подоконник между ними.
— Это твоя. Ты оторвал её, когда толкнул Варю.
Геннадий опустил взгляд. Пуговица покатилась по краю подоконника и остановилась у рисунка Сони.
Он ушёл, не забрав её.
А я осталась рядом с Митей, пока он впервые сам выбрал, куда положить красную пуговицу: не в ряд со спичечными коробками, а прямо поверх папки с документами.
— Чтобы не потерялась, — сказал он.
Я накрыла папку ладонью.
— Теперь не потеряется.
Пропустили начало?
