ЧАСТЬ 4
Я прижала телефон к уху.
— Какое заявление?
На другом конце линии нотариус говорил быстро, почти без пауз. Андрей подал документы днём, ещё до того, как сорвал с меня пропуск. В заявлении утверждалось, что я добровольно передала ему свою долю в обмен на компенсацию.
Компенсацию, которую я никогда не видела.
— Но подпись не моя, — сказала я.
— Поэтому я остановил регистрацию, — ответил нотариус. — Однако утром нужно явиться лично. И ещё одно: к заявлению приложено заключение, будто вы отказались от управления из-за состояния здоровья.
Я почувствовала, как во рту пересохло.
— Кто его подписал?
Нотариус назвал фамилию.
Людмила закрыла глаза.
Это был семейный врач, которого она привела к нам несколько лет назад.
Андрей стоял у стола, белый и злой. Его служебный пропуск лежал рядом с моим, словно две карточки рассказывали о двух совершенно разных жизнях.
— Ты подделал мой отказ, — сказала я.
— Я спасал центр.
— От кого?
— От твоей неопытности.
— Я девять лет руководила реанимацией.
— Ты не понимаешь финансов.
Семён забрал у него ключи от административного крыла и положил их в металлический лоток.
— С этого момента Андрей Шевчук отстранён от управления. Виктория, доступ к бухгалтерской системе передайте Павлу.
Виктория дрожащими пальцами достала связку ключей.
— Я не знала о переводах.
— Но знала, что документы готовят для Олены, — сказала я.
Она заплакала.
— Я думала, он действительно собирается развестись. Он говорил, что ты мешаешь ему стать директором сети. Я подписывала только кадровые бумаги.
— Ты подписала приказ о моём увольнении.
— Потому что он сказал, будто ты сама просила уйти.
Я хотела ответить резко, но в этот момент из коридора донёсся сигнал тревоги. Павел бросился к телефону.
— В реанимации остановка сердца у Ивана Петровича!
Я побежала первой.
В палате Мария уже готовила лекарства. Монитор выдавал прерывистый писк, а старик лежал неподвижно, стиснув в руке край одеяла.
— Давление падает, — крикнула Мария.
— Подними изголовье. Павел, кислород. Не торопитесь с третьей дозой, сначала проверьте ритм.
Я говорила коротко и ясно. Руки сами вспомнили каждое движение. За стеклом стояли Андрей, Людмила и Виктория. Они смотрели, как женщина, которую только что выставили из больницы, снова спасает пациента.
Через несколько минут линия на мониторе выровнялась.
Иван Петрович открыл глаза.
— Вы пришли, — прошептал он.
— Я здесь.
Мария сжала моё плечо.
— Вот почему отец оставил центр тебе.
Я не ответила. Я думала о его условии: передать долю в фонд, если обнаружатся хищения. Мне хотелось оставить больницу себе, чтобы никто больше не мог отнять её у меня. Но отец строил её не ради фамилии Бондаренко.
Утром в кабинете совета я подписала решение о создании фонда лечения детей. Контрольную долю передали фонду, а мне оставили право назначать медицинское руководство. Я выбрала Марию. Павлу доверила внутреннюю проверку. Семёну — наблюдение за финансами.
Андрей вошёл последним.
Он снял часы и положил их на стол.
— Я продал их, чтобы вернуть часть денег, — сказал он. — Остальное верну из своей доли после продажи квартиры.
— Ты больше не получишь долю центра.
— Я знаю.
— И мы разводимся.
Он кивнул.
— Знаю.
Людмила подошла ко мне позже, уже без брошки. Она держала её в ладони, будто маленький металлический крест стал слишком тяжёлым.
— Твой отец просил меня передать конверт шесть лет назад, — сказала она. — Андрей тогда узнал о доле и убедил меня спрятать его. Я боялась, что он разрушит семью.
— Ты помогла ему разрушить мою.
— Да.
Это признание не вернуло доверия. Но впервые за весь день мне не пришлось вытягивать правду силой.
Вечером я спустилась в реанимацию. На посту лежал мой старый пропуск, тот самый, который Андрей сорвал с формы. Мария вставила его в прозрачную рамку рядом с расписанием смен.
— Зачем ты оставила его? — спросила я.
— Чтобы новые сотрудники знали, кому звонить, если руководство снова решит, что больницу можно присвоить.
Я усмехнулась.
В палате Иван Петрович потребовал, чтобы я сама принесла ему компот. Я вошла с подносом, а он строго посмотрел на меня:
— Только не увольняйтесь больше, Олена.
Я поставила стакан рядом с его рукой.
— Не собираюсь.
Он кивнул на рамку за стеклом.
— Тогда пусть этот пропуск висит там, где его видят все.
И на пластике, под светом дежурной лампы, отражалось моё имя — не как должность, а как обещание человеку, который ждал меня у монитора.
Пропустили начало?
