ЧАСТЬ 4

— Куда? — спросила я.

— В мастерскую Лили. Прямо сейчас.

Чарльз вызвал водителя, но я уже шла к выходу. На стене клуба висели фотографии выпускных классов, а под ногами хрустели лепестки пиона, выпавшие из руки Серены. Этот белый цветок казался теперь не символом любви, а уликой, которую Итан сам принёс на праздник дочери.

Ной догнал меня у лестницы.

— Мам, что случилось?
— Лили в мастерской. Ей нужна помощь.
— Я еду.

— Ты должен остаться с сестрой.
— Именно поэтому я еду.

Через двадцать минут мы подъехали к старому кирпичному зданию у гавани. Лили получила мастерскую от моего отца год назад. Там стояли её глиняные формы, холсты, коробки с красками и маленькая печь, в которой она обжигала керамические птицы. Она мечтала превратить помещение в открытое художественное пространство для детей.

У входа уже стоял мужчина в дорогом пальто и держал папку с договором.

— Я представляю покупателя, — сказал он. — Помещение передано под залог.

Лили вышла ему навстречу. На её выпускной мантии остались белые следы мела.

— Передано кем?

Мужчина посмотрел на меня.
— Итаном Хейлом.

Я взяла документ. На первой странице стояла сегодняшняя дата. На последней — моя поддельная подпись.

Ной сжал кулаки.

— Он не может так сделать.
— Уже сделал, — ответил мужчина. — Если до пяти часов не поступит возмещение, сделка вступает в силу.

Маргарет выхватила у меня бумаги.
— Нет. Сделка не вступит в силу. У фонда два владельца. Итан не имел права подписывать договор один.

— У меня есть подтверждение из реестра.
— А у меня есть оригинал, — сказала Маргарет. — И свидетель, который видел, как его подменяли.

Мужчина побледнел и позвонил своему клиенту. Мы стояли на тротуаре, пока в мастерской тикали часы над печью. Лили прижимала к груди свой букет с рынка. Жёлтый тюльпан согнулся, но не сломался.

— Мама, — тихо сказала она, — он хотел забрать это место?

— Да.

— Из-за Серены?
— Из-за долгов, страха и желания удержать власть. Но решение всё равно было его.

Итан приехал через десять минут. Один. Без пиджака, с расстёгнутым воротником и лицом человека, который всю дорогу надеялся успеть раньше правды.

— Клэр, отдай документы.

— Нет.

— Ты не понимаешь, что происходит. Если сделка сорвётся, компания рухнет.

— Компания уже рухнула, Итан. Просто ты стоял на верхнем этаже и не слышал шума.

Он посмотрел на Лили.

— Дочь, скажи ей, что мастерская тебе не нужна. Ты уедешь учиться. Я куплю тебе другую.

Лили медленно подняла голову.

— Ты даже не знаешь, какая у меня печь.

Он открыл рот, но она продолжила:

— Не знаешь, сколько стоит аренда соседнего помещения. Не знаешь имён детей, которые приходят сюда по субботам. Зато знаешь, как подписать моё имя на бумаге.

Я увидела, как Ной отвёл взгляд. Он уже слышал слишком многое для четырнадцатилетнего мальчика.

Итан подошёл ко мне.

— Я делал это ради семьи.

— Нет. Ты делал это ради того, чтобы никто не смог сказать тебе «нет».

Он достал из кармана тонкую папку.

— Я могу вернуть деньги.

Маргарет протянула руку.
— Чем?

— Продам свою долю.

Чарльз, приехавший следом, посмотрел на него.

— Ты уже не можешь распоряжаться долей. Совет заморозил её.

Итан обмяк.

Это был неожиданный поворот. Он не потерял компанию из-за моего заявления. Он потерял её потому, что Чарльз и остальные руководители узнали: Итан заложил не только мои акции, но и собственную долю, надеясь перекрыть прежний долг. Его власть держалась на бумаге, которую он сам испортил.

Серена появилась у машины Чарльза. Она держала в руках пакет с вещами и тот самый букет.

— Я не знала о подделке, — сказала она. — Но знала, что Клэр не подписывала согласие на развод. Я видела письмо и промолчала.

Итан повернулся к ней.
— Ты тоже решила меня добить?

— Нет. Я решила не тонуть вместе с тобой.

Она положила на капот папку. Внутри были её переписки, счета и расписка о переводах. Серена сохранила их не из доброты. Она хотела защитить себя. Но именно это помогло доказать, куда ушли деньги.

— Почему ты отдаёшь это? — спросила я.

Серена посмотрела на Лили.
— Потому что я держала её цветы и видела, как она поняла всё раньше взрослых. Мне не хочется больше быть человеком, который делает вид, что ничего не замечает.

Лили не ответила ей. Она только поставила букет на подоконник мастерской.

В тот же день совет оформил решение: Итан отстранялся от управления, его доля направлялась на покрытие долгов, а финансовая проверка должна была установить полный размер ущерба. Я не стала превращать это в публичную войну. Мне было достаточно, чтобы документы перестали быть оружием в его руках.

Сделку с мастерской отменили. Стипендию Лили восстановили. Деньги фонда заморозили до окончания проверки, но Маргарет добилась отдельного счёта, чтобы обучение детей не зависело от решений Итана.

Вечером мы вернулись в мастерскую. Ной включил верхний свет, и на полках засверкали глиняные птицы. Лили сняла выпускную мантию и аккуратно поставила рядом свой коричневый букет.

Итан остался у порога.

— Можно войти? — спросил он.

Лили посмотрела на меня, но я не ответила за неё.

Она долго молчала, затем сказала:

— Войти можно. Но ты не будешь решать, что здесь происходит.

— Я понял.

— И не называй это нашей мастерской, если ты не знаешь, как она устроена.

Итан кивнул. Потом снял часы — дорогие, с металлическим браслетом, которые он всегда поправлял перед важными переговорами, — и положил их на стол.

— Это всё, что я могу продать сегодня.

— Оставь, — сказала Лили. — Но не думай, что часы всё исправят.

— Не думаю.

Это был первый поступок Итана за весь день, который не требовал от нас немедленного прощения.

Он ушёл не с обещанием начать сначала, а с конкретным списком: вернуть деньги, подписать отказ от управления, рассказать совету всю правду и оплатить лечение Ноя из личных средств. Никаких красивых слов. Только то, что можно проверить.

Я не знала, станет ли он когда-нибудь настоящим отцом. Лили тоже не знала. И никто из нас не обязан был решать это в тот вечер.

Ной подошёл к печи.

— Лили, а что будет с выставкой?

— Она состоится в субботу.

— И кто будет на входе?

Дочь посмотрела на меня.

— Мама. Она знает, где лежат списки.

Я улыбнулась и взяла со стола ручку. На коричневой бумаге под букетом всё ещё виднелись три неровных слова: «Ты смогла».

Лили достала чистую карточку и протянула её мне.

— Напиши ещё одну.

— Что написать?

Она посмотрела на печь, на свои работы, на Ноя и на жёлтый тюльпан, который всё ещё держался прямо.