ЧАСТЬ 4
— И оно принадлежит не Ванессе…
Даниэль не договорил.
Я увидела, как Мэй отступила к стене, а Люк медленно поставил стакан на стол. Ванесса смотрела на Даниэля, словно ждала, что он назовёт имя, которое разрушит не её, а кого-то гораздо важнее.
— Кому? — спросила я.
Он повернул телефон экраном вниз.
— Моему отцу.
В столовой никто не пошевелился.
Даниэль Мерсер-старший умер за два года до этого, оставив сыну компанию, долги и репутацию человека, который никогда не ошибался. Его имя висело на главном корпусе, выгравированное на чёрной металлической табличке.
— Это невозможно, — сказала Ванесса.
— Он умер, но счета, оформленные через семейный фонд, продолжали работать, — ответил Даниэль. — Я получил уведомление из банка пятнадцать минут назад. Переводы шли не на «Северный мост». Они уходили дальше.
— Куда? — спросила я.
Даниэль посмотрел на меня.
— На оплату лечения вашей матери.
У меня перехватило дыхание.
Я присела. Пластиковый контейнер с бутербродом стоял между нами, нелепый и маленький, как всё, что осталось от моего обычного дня.
— Что вы сказали?
— Её счета закрывали не случайные деньги. Их переводил фонд моего отца.
Ванесса резко рассмеялась.
— Вот видите? Я пыталась помочь.
— Вы не помогали, — сказал Даниэль. — Вы использовали фонд, чтобы спрятать хищение и удержать её молчание.
— Твоя мать сама просила денег!
— Она просила оплатить лечение, потому что ваша компания задерживала ей зарплату после того, как она отказалась подписать ложный отчёт.
Я подняла голову.
— Мама говорила, что страховка всё покрывает.
Даниэль достал из папки копию банковской выписки.
— Она не хотела, чтобы вы знали. Но в записке было написано: «Не трогайте Эмму. Она должна закончить обучение».
У меня задрожали губы.
Мама всегда говорила, что лечение оплатило старое страхование. Я злилась на неё за недосказанность, а теперь поняла: она умерла, сохранив мне не только тайну, но и чувство, что она не проиграла.
— Почему вы не знали? — спросила я.
— Отец скрыл фонд от совета директоров. После его смерти доступ получил финансовый директор. А Ванесса стала связующим звеном.
— Я не хотела, чтобы она умерла, — сказала Ванесса.
В её голосе впервые не было уверенности.
— Я хотела закрыть дыру, — продолжила она. — Потом цифры выросли. Потом отец Даниэля приказал подделать отчёт. Когда он умер, я уже не могла остановиться.
— И решила сделать виноватой меня? — спросила я.
— Ты нашла счета.
— Поэтому вы унижали меня за обедом?
Ванесса опустила взгляд на мой кардиган.
— Я хотела, чтобы ты сама ушла.
Ответ оказался страшнее любого крика. Не потому, что был неожиданным. А потому, что был будничным.
Даниэль позвонил финансовому директору и включил громкую связь.
— Томас, — сказал он, — назовите имя получателя последнего перевода.
В трубке повисла пауза.
— Господин Мерсер, я не могу обсуждать это по телефону.
— Можете. Здесь Мэй Лоренс, Эмма Уитмор и Ванесса Коул.
На другом конце послышался тяжёлый вдох.
— Это был ваш отец.
— Он умер.
— Поэтому последний перевод пошёл на имя его личного поверенного. Но распоряжение подписали не они. Подпись принадлежит вашему семейному секретарю.
Даниэль побледнел.
— Моей матери?
Я вспомнила лист под подкладкой футляра. Мамины неровные буквы: «Если Даниэль не поверит, ищи у Елены Мерсер. Она единственная просила меня молчать не ради денег».
— Ваша мать знала, — сказала я.
Даниэль закрыл глаза.
Через двадцать минут мы уже сидели в его кабинете. На стене тикали часы, а на столе лежал оригинал жалобы, который я всё-таки спрятала не в камере хранения. Я носила его с собой в чёрном футляре от маминых очков, потому что боялась оставить единственную правду без присмотра.
Даниэль прочитал письмо трижды.
— Она написала это за неделю до смерти, — сказал он.
— Да.
— Почему не отдала мне?
— Наверное, не успела.
— Нет. — Он провёл пальцем по последней строке. — Она успела. Просто я не пришёл.
Он рассказал, что в тот день его мать позвонила ему и сказала, будто моя мама пытается шантажировать компанию. Даниэль поверил ей и отменил встречу.
Ваннеса стояла у стены. На её лице не осталось ни одной прежней краски.
— Что со мной будет? — спросила она.
Даниэль посмотрел на неё.
— Ты вернёшь всё, что можешь вернуть. Подпишешь признание о подмене счетов. Отдашь долю в «Северном мосте». И будешь каждый месяц оплачивать фонд лечения сотрудников, пока не закроешь сумму.
— А если я откажусь?
— Тогда документы уйдут туда, где им положено быть. Но я не стану прятать тебя за решёткой, чтобы самому выглядеть чистым. Я тоже подписывал отчёты, которые не читал.
Ванесса посмотрела на меня.
— Ты довольна?
Я долго молчала.
— Нет. Но я хочу, чтобы деньги вернулись тем, у кого их отняли.
Мэй вошла последней. Даниэль предложил ей постоянный договор и оплату лечения рук, но она покачала головой.
— Мне нужна не милость. Мне нужна должность в комиссии по закупкам.
Он кивнул.
— Получите её.
Люк тоже пришёл. Оказалось, в тот день он сел на стул по приказу Ванессы: она обещала ему повышение, если он покажет, что «Эмма не вписывается в коллектив». Он не оправдывался. Только положил на стол подписанное заявление.
— Я подтвержу всё, что видел.
Я посмотрела на него.
— Почему тогда вы отвернулись?
Он провёл пальцем по краю папки.
— Потому что хотел место. И решил, что чужое унижение — маленькая цена.
— Оно никогда не маленькое, — сказала я.
В тот же вечер Даниэль отменил моё увольнение, назначил независимую проверку и предложил мне руководить новой группой по контролю закупок. Я отказалась от повышения на месте.
— Сначала восстановите фонд, — сказала я. — Потом поговорим о моей должности.
Он впервые улыбнулся не как директор, а как человек, которому дали шанс исправить старую ошибку.
— Ваша мать тоже так говорила.
Я достала из футляра её очки. На внутренней стороне дужки осталась маленькая царапина, которую я помнила с детства.
— Она была упрямой.
— Она была смелой.
— Иногда это одно и то же.
В понедельник я снова вошла в столовую. Стол Ванессы пустовал, а на нём лежала записка для нового фонда: «Оплата лечения сотрудников — без имён и условий».
Мэй сидела рядом с Люком и спорила о поставщиках. Даниэль стоял у раздаточного окна с подносом, на котором был суп, яблоко и один аккуратно разрезанный бутерброд.
Он увидел меня и поднял второй поднос.
— Эмма, здесь свободно?
Я посмотрела на стул, который когда-то оказался слишком дорогим для моей бедности.
Потом положила рядом с ним мамин чёрный футляр и ответила:
— Свободно. Но сначала прочитайте последнюю страницу.
Пропустили начало?
