ЧАСТЬ 4 — Моя мать обожгла младенца у меня на глазах, а когда муж бросился спасать дочь, её улыбка исчезла

ЧАСТЬ 4

Я показала сообщение Марине.

Она увеличила фотографию и сразу нахмурилась.

— Видите край стола?

На снимке за рукой Константина виднелась царапина в форме полумесяца. Я знала этот стол. Он стоял в кабинете моего отца, в доме на улице Рябиновой.

— Он там, — сказала я.

— И хочет, чтобы вы приехали одна.

— Значит, я поеду не одна.

Илья попытался подняться с койки. Повязки на его руках уже пропитались лекарством.

— Я поеду.

— Ты едва держишь кружку.

— А он держит свидетельство о рождении нашей дочери.

Марина остановила нас жестом.

— Вы оба останетесь здесь. Константин рассчитывает на вашу панику. Дом уже окружён людьми, которые проверят, кто там находится. Но мне нужно понять другое: что он собирается делать с печатью?

Я не знала.

Отец хранил её в металлическом ящике. После похорон мать настояла, чтобы я подписала несколько бумаг для коммунальных служб. Потом сказала, что печать потерялась.

Вера лежала в соседней палате. Я вошла к ней одна.

На тумбочке стоял пластиковый стакан с талой водой. Рядом лежал браслет из деревянных бусин, снятый с её запястья.

— Константин не собирался отдавать тебе дом, — сказала я.

Мать отвела взгляд.

— Он сказал, что будет защищать Лиду.

— Он записал, как вы планировали забрать её.

У Веры задрожали губы.

— Я не хотела, чтобы он причинил ей вред.

— Но ты сама облила её кипятком.

Она закрыла глаза.

— Вода должна была быть горячей, но не настолько. Я поставила чайник заранее, чтобы снять сцену. Хотела, чтобы Илья бросился на меня. Он всегда защищает ребёнка. Я знала, что он ударит.

Мне стало трудно дышать.

— Ты знала?

— Я думала, стул только заденет меня. Я не рассчитала.

— Ты слышала, как Лида кричала.

Мать заплакала, но её слёзы не вернули коже дочери прежний вид.

— Константин обещал закрыть мои долги. Я должна была ему помочь получить управление домом. Он сказал, что потом даст мне жить в гостевом флигеле.

— А если бы Лида умерла?

Вера не ответила.

Именно тогда я поняла: она боялась не за ребёнка. Она боялась потерять сделку.

Через двадцать минут Марина получила звонок. Константин заперся в кабинете отца и требовал, чтобы я приехала с оригиналом завещания. На заднем дворе нашли его автомобиль. В багажнике лежала детская переноска, хотя Лида находилась в больнице.

Но настоящий поворот обнаружился в старом телефоне Веры. Специалист восстановил удалённые сообщения. В них Константин писал: «Если ребёнок получит ожог, опека будет решена. Не устраивай настоящую трагедию».

Вера ответила: «Я сделаю, как договорились».

Это было её признание, но я не почувствовала облегчения. Я увидела перед собой не чудовище из чужой истории, а женщину, которая когда-то держала меня за руку у родильного стола и теперь продала мою дочь за обещание оплатить долги.

Марина отправила сообщение Константину от моего имени: «Я еду. Оригинал у меня».

На самом деле в конверт положили пустые листы.

Я приехала к дому поздно ночью вместе с Мариной и двумя сотрудниками службы защиты детей. Илья остался в больнице рядом с Лидой, потому что врач запретил ему двигаться с обожжёнными руками. Перед тем как я вышла из машины, он позвонил.

— Анна, не входи к нему одна.

— Я не одна.

— Я не об этом.

Я молчала.

— Ты всё ещё думаешь, что должна её спасать, — сказал Илья.

Я посмотрела на окна кабинета. За стеклом двигалась тень Константина.

— Я спасаю не её.

— Кого?

— Себя от той версии меня, которая снова ей поверит.

В кабинете пахло пылью, воском и отцовским табаком. Константин стоял у письменного стола, держа в одной руке свидетельство о рождении Лиды, а в другой — мою печать.

— Ты пришла одна?

— Как обещала.

— Оригинал.

Я положила конверт на стол.

Он вскрыл его, увидел пустые листы и понял всё слишком быстро.

— Ты не могла меня обмануть.

— Могла. Меня этому научила твоя сестра.

Константин схватил меня за плечо.

В ту же секунду в кабинет вошла Марина.

— Уберите руку.

Он отступил, но ещё держал свидетельство.

— Вы ничего не докажете. Вера подпишет показания против дочери. Она скажет, что Анна сама просила забрать ребёнка.

— Вера уже рассказала, — ответила Марина.

Константин побледнел.

— Она лжёт.

— Тогда объясните сообщения о том, что ожог должен был решить вопрос об опеке.

Он перевёл взгляд на мой телефон.

— Вы записывали?

— Нет. Это восстановили специалисты.

— Вы ничего не понимаете! — выкрикнул он. — Твой отец оставил всё ребёнку, а ты собиралась продать дом и уехать! Я единственный, кто мог сохранить имущество!

— Ты хотел сохранить имущество для себя.

— Я хотел вернуть то, что твой отец отнял у моей семьи!

Вот чего я не ожидала. Константин не просто жаждал денег. Отец когда-то отказался помогать ему после банкротства, и Константин годами называл это кражей. Он решил, что дом — его долг, который должны выплатить я и моя дочь.

Но старое чувство несправедливости не оправдывало кипяток в детском тазу.

Сотрудник службы защиты детей забрал свидетельство. Марина сняла печать со стола и убрала её в пакет.

— Вы больше не будете распоряжаться имуществом Лиды, — сказала она.

— Дом всё равно опечатают.

— Пусть. Лучше пустой дом, чем ребёнок рядом с вами.

Когда меня вызвали к Вере, она сидела на больничной кровати в серой казённой рубашке. Её рёбра были сломаны, но тяжёлых последствий для жизни не было. Илья честно признал, что ударил её стулом, и это решение ещё предстояло оценить отдельно. Я не скрыла ни одного факта.

Вера посмотрела на мои руки.

— Ты принесла печать?

— Нет.

— Константин обещал, что всё исправит.

— Он исправил только одно: показал мне, кем ты стала рядом с ним.

Мать заплакала.

— Анна, я твоя мать.

— Поэтому я помню, кем ты была до этого.

Я достала из кармана фотографию Лиды, сделанную врачом после обработки ожогов. На снимке дочь спала, укрытая тем самым одеялом с жёлтым месяцем.

— Ты больше не увидишь её без наблюдения. Не потому, что я хочу наказать тебя. Потому что рядом с тобой она не в безопасности.

Вера прижала ладонь ко рту.

— Ты меня бросишь?

— Ты сама отдала меня человеку, который хотел отнять мою дочь.

Илья ждал меня в коридоре. Его руки были перевязаны, но он всё равно держал в ладонях маленькую пластиковую погремушку, которую медсестра нашла в вещах Лиды.

— Она проснулась, — сказал он. — Врач разрешил мне увидеть её.

Я коснулась его плеча.

— Прости, что тебе пришлось ударить её.

— Я не жалею, что спас Лиду. Но жалею, что не заметил раньше.

Мы вошли в палату вместе. Дочь лежала под прозрачным колпаком, на её коже были тонкие повязки. Она открыла глаза и сжала пальцы вокруг погремушки.

На следующий день заявление Константина о временном управлении имуществом отклонили. Дом передали независимому попечителю до совершеннолетия Лиды, а деньги на её счёте заморозили. Веру обязали пройти лечение и запретили приближаться к ребёнку без разрешения специалистов. Константина задержали за подделку документов и попытку незаконно завладеть имуществом.

Илья получил условное наказание за удар, потому что сам признал всё и не пытался представить случившееся иначе. Он потерял возможность работать руками на несколько недель. Я не считала его героем без вины. Он спас нашу дочь, но его стул тоже стал частью той ночи.

Вечером врач разрешил мне впервые самой сменить Лиде повязку. Я боялась прикоснуться к её коже, но дочь не заплакала. На краю стола лежал браслет Веры, который медсестра передала мне вместе с вещами.

Я не выбросила его.

Я отнесла браслет в архив больницы и подписала пакет: «Не возвращать ребёнку».

Потом вернулась в палату. Илья сидел рядом с кроваткой и осторожно перебирал пальцами струны игрушечного музыкального жирафа.

Лида вдруг издала тихий звук.

Не плач.

Смех.

Илья поднял на меня глаза.

— Она уже знает, что мы рядом?

Я посмотрела на повязку, на маленькую погремушку и на её пальцы, крепко державшие жёлтый пластик.

— Нет, — сказала я. — Она просто знает, что не одна.

Музыкальный жираф сыграл одну фальшивую ноту, и Лида снова улыбнулась.