ЧАСТЬ 4
— Назовите имя, — сказала я, прижав телефон к уху.
На другом конце провода нотариус Ирина Павловна перелистнула бумаги. Я услышала сухой шелест страниц и тихий стук её ручки по столу.
— Вам лучше приехать утром. Но я обязана предупредить: в завещании есть отдельное распоряжение по квартире.
— Какое?
— Ваша мать оставила её вам, но с условием. До тридцати пяти лет вы не могли передавать жильё в залог без согласия попечителя, которого она указала в документе.
Я посмотрела на Андрея.
— Кто попечитель?
Ирина Павловна помолчала.
— Николай Петрович Воронцов.
В комнате стало так тихо, что я услышала, как в новом телефоне Андрея щёлкнуло уведомление.
Николай Петрович медленно сел.
— Ваша мать знала, что Андрей однажды попытается спасти Сергея любой ценой, — сказал он.
Андрей резко повернулся к нему.
— Вы знали мою тёщу?
— Знал. Она работала у меня бухгалтером, когда ты ещё учился в училище. Перед смертью она пришла ко мне и попросила: если ты начнёшь распоряжаться квартирой без ведома Лены, остановить это.
Я почувствовала, как под рёбрами поднимается боль. Мама никогда не говорила мне о таком распоряжении. Я считала, что она просто оставила мне жильё, чтобы после её смерти у меня был хоть какой-то запас прочности.
— Почему вы не сказали мне раньше?
— Потому что не было причины. А сегодня причина появилась.
Андрей отступил к стене.
— Вы всё это время ждали, когда я ошибусь?
— Нет. Я ждал, когда ты перестанешь просить у всех деньги и скажешь жене правду.
Он сжал кулаки.
— Я делал это ради семьи.
— Ради какой? — спросила я. — Ради той, которую ты кормил обещаниями? Или ради Сергея, который даже не пришёл сам?
В эту секунду в дверь снова постучали. На площадке стоял Сергей. Он был без куртки, в промокшей рубашке, а под глазом у него наливался тёмный синяк.
Андрей бросился к нему.
— Ты что натворил?
Сергей не отступил.
— Это ты натворил. Я продал машину и принёс часть денег. Остальное отдаст покупатель оборудования.
— Где расписка?
— У Николая Петровича.
— Ты мог сказать мне всё сразу.
— Я говорил. Ты не слышал. Ты хотел быть моим спасателем, потому что без этого не понимал, зачем нужен.
Эти слова попали точнее любого обвинения. Андрей застыл, а затем медленно посмотрел на меня.
— Я боялся, что ты уйдёшь, если узнаешь, какой я на самом деле.
— Ты заставил меня жить рядом с человеком, которого я не знала.
— Я хотел, чтобы ты мной гордилась.
— Я гордилась тобой, когда мы ели макароны и ты чинил соседке кран. Не когда ты прятал от меня долги.
Сергей положил на стол конверт. Он был жёлтым, с помятым уголком и следом от дождевой капли.
— Здесь деньги, которые я смог вернуть сегодня. И расписка на остальное.
Андрей не прикоснулся к конверту.
Я взяла его сама и передала Николаю Петровичу.
— Сначала погасите долг мастерской. Потом остановите залог. Остальное пойдёт на возврат клиентам.
Андрей поднял глаза.
— Ты отдашь все деньги?
— Это деньги людей, которых ты подвёл.
— А нам что останется?
— Квартира. Если Николай Петрович подтвердит, что залог недействителен. И правда, которую больше нельзя спрятать.
Ирина Павловна приехала через час с копией распоряжения матери. Документ был написан от руки, на плотной кремовой бумаге. Внизу стояла мамина подпись, а рядом — отпечаток её большого пальца.
— Она понимала, что Андрей может подписать что угодно, если решит, что спасает семью, — сказала нотариус.
Андрей провёл пальцем по краю листа.
— Она никогда мне не доверяла.
— Она доверяла мне, — ответила я. — А я слишком долго доверяла тебе вместо себя.
Утром мы приехали в банк. Никаких громких сцен не было. Николай Петрович предъявил распоряжение, Ольга — бухгалтерские документы, Сергей — расписку и подтверждение продажи оборудования. Заявку на залог приостановили. Деньги, которые удалось собрать, пошли клиентам мастерской, а не на новую попытку закрыть семейную дыру.
Когда мы вышли на улицу, Андрей держал в руках коробку с телефоном.
— Я могу его вернуть, — сказал он.
— Верни.
— Этого всё равно мало.
— Тогда начни с малого.
Он вошёл обратно в магазин и через десять минут вышел без коробки. На его лице не было прежней уверенности, но и жалости к себе я больше не увидела.
Сергей ждал у машины.
— Я устроился на склад, — сказал он Андрею. — Зарплата небольшая. Но буду платить.
— Будешь, — ответил Андрей.
— А ты?
Андрей посмотрел на меня.
— Я тоже.
Я не сказала, что прощаю его. Не сказала, что всё забуду. Такие слова были бы слишком дешёвыми после того, что он сделал.
Вечером мы снова оказались на кухне. В холодильнике лежали хлеб, яйца и пачка гречки — продукты, которые я купила на свои деньги после банка. Андрей стоял у плиты и неуверенно разбивал яйца в миску.
— Я могу приготовить, — сказал он.
— Можешь.
— Ты останешься?
Я посмотрела на его руки. На большом пальце была тонкая царапина от картонной коробки, а под ногтем — чёрная полоска машинного масла.
— Сегодня — останусь. Но не рядом с прежним Андреем.
Он кивнул.
— А рядом с каким?
— С тем, кто сам расскажет банку о каждом переводе. Сам вернёт деньги клиентам. И больше никогда не подпишет за меня ни одной бумаги.
— Хорошо.
Я достала из ящика тетрадь в клетчатой обложке и положила её на стол между нами. На последней странице написала сумму долга, даты возврата и фамилии тех, кому Андрей должен был деньги.
Он взял ручку.
— Ты всё записала?
— Я всегда всё записываю.
Андрей поставил первую подпись рядом с первым платежом. Рука у него дрогнула, но он не спрятал её под стол.
За окном темнел город, а на кухне пахло подгоревшими яйцами. Я попробовала и поморщилась.
— Слишком много соли.
Андрей впервые за весь день улыбнулся — не самодовольно, а растерянно.
— Значит, ужин всё-таки есть?
Я закрыла тетрадь ладонью.
— Есть. Но сначала ты расскажешь мне всю правду о следующем переводе.
Он взял тарелку, сел напротив и начал говорить. А на первой странице рядом с цифрой долга осталась его подпись — не обещание спасителя, а первый настоящий платёж.
