ЧАСТЬ 4
Я перезвонила сразу, но в трубке уже звучали короткие гудки.
Нина Степановна сидела на нижней ступеньке, прижимая ладонь к груди. Олена стояла рядом с калиткой, бледная и неподвижная, а Денис держал папку так крепко, что кожа на её обложке пошла складками.
— Кто это был? — спросила я.
— Тамара Белова, — ответила Олена. — Она работала в архиве ещё при твоём деде.
— И что значит «другое имя»?
Денис не стал отвечать сразу.
Он достал из папки маленькую металлическую пластинку. На ней был выгравирован номер, а под ним — слово «Лада».
— Это бирка из роддома, — сказал он. — Мне её отдала акушерка. Она сказала, что на твоей кроватке было написано имя, которое выбрала Олена.
Я сжала пластинку.
Она была холодной, с зазубриной на краю. Я провела по ней большим пальцем и почувствовала странную, почти детскую обиду: у меня когда-то было имя, но никто не позволил мне его услышать.
— Почему вы называли меня Варварой?
— Так записали в детском доме, — ответила Олена. — Я не знала. Я думала, что ты исчезла из моей жизни в тот день.
— А имя Лада?
— Я выбрала его потому, что ты родилась в праздник. Мне казалось, что ребёнок должен прийти в мир с добрым именем.
Я посмотрела на неё.
— Но вы оставили меня.
Олена вздрогнула.
— Да. Я подписала бумагу. Пусть под угрозой, пусть ничего не понимала, но подписала. Я не буду говорить, что не виновата. Виновата. Каждый год я представляла, как ты могла бы выглядеть, но так и не решилась искать. Мне было проще верить, что тебя нет, чем узнать, что ты выросла и ненавидишь меня.
Эти слова не снимали боли.
Но впервые за всю жизнь боль перестала быть безымянной.
Вечером Тамара Белова приехала к нам на старом велосипеде. Ей было почти семьдесят, и вязаная шаль всё время сползала с одного плеча. Она вошла в кухню, положила на стол связку ключей и сказала:
— Я должна была прийти раньше.
— Почему не пришли? — спросила я.
— Потому что боялась Виктора. Он заведовал станцией, знал всех, от участкового до директора детского дома. А ещё у него был человек в архиве — заведующий по фамилии Кравец.
Тамара раскрыла папку, которую принесла с собой.
Внутри лежала копия журнала роддома. Напротив даты моего рождения стояла запись: «Девочка, мать Олена Сомко. Имя, выбранное матерью, — Лада».
Ниже была приписка: «Передана в дом ребёнка по заявлению матери».
— Эта запись появилась через три дня, — сказала Тамара. — В день родов было другое. Олена просила оставить ребёнка до утра. Она собиралась вернуться с отцом и забрать тебя.
— Но почему в документах написано «отказ»?
Тамара посмотрела на Олену.
— Потому что Виктор принёс готовую бумагу. Олена подписала её, думая, что это временное разрешение на медицинское наблюдение. Кравец поставил штамп задним числом.
Олена схватилась за край стола.
— Я действительно думала, что вернусь.
— Ты вернулась, — сказала Тамара. — Но через день. А ребёнка уже увезли.
Денис резко поднялся.
— Почему вы тогда не рассказали ей?
Тамара сжала губы.
— Потому что Виктор пришёл ко мне домой. Положил на стол фотографию моего сына и сказал, что один звонок — и мальчик останется без работы. Я выбрала молчание. Мне стыдно до сих пор.
Нина Степановна тихо спросила:
— А Кравец?
— Умер три года назад. Но перед смертью передал мне одну вещь. Сказал, что больше не хочет уносить её с собой.
Тамара достала из кармана ключ.
— В архивном шкафу есть оригинал журнала. И заявление, которое Виктор заставил подписать. Кравец оставил его там, потому что боялся уничтожить.
На следующее утро мы поехали в районный центр: я, Олена, Денис, Нина Степановна и Тамара. Дорога была разбита, автобус подпрыгивал на выбоинах, а металлическая пластинка с именем Лада лежала у меня в кармане и больно впивалась в ладонь.
В архиве нас встретил молодой заведующий, Артём. Увидев ключ, он сразу понял, зачем мы пришли.
— Я знал, что когда-нибудь кто-то за ним явится, — сказал он.
— Вы знали о документах?
— Знал о шкафе. Не знал, что дело касается вашей семьи.
Он открыл узкий ящик. Внутри лежала толстая книга с разошедшимся переплётом и конверт, перевязанный не лентой, а простой аптечной резинкой. На ней остался белый след от старой бумажной пыли.
Олена протянула руку, но остановилась.
— Открой ты, — сказала она мне.
Я развернула резинку.
В конверте лежало заявление и короткая записка Кравца: «Ребёнка не отдавали добровольно. Прошу сохранить до тех пор, пока мать не найдёт смелость спросить».
Олена закрыла глаза.
— Я спрашивала, — прошептала она. — Я приходила в детский дом. Мне сказали, что такой девочки нет в списках. Я поверила.
— Почему не проверила? — спросила я.
Она подняла на меня глаза.
— Потому что увидела твоего деда у ворот. Он сказал, что если я продолжу, он расскажет всем, будто ты родилась от случайного мужчины и я сама от тебя избавилась. Я была молодой, трусливой и очень хотела, чтобы хоть кто-то сказал мне, как жить.
Денис отвернулся к стене.
— А я уехал, — сказал он. — Не потому что не любил. Потому что решил, будто любовь без смелости чего-то стоит.
В архиве стало тесно от их признаний.
Я долго смотрела на заявление. Там была подпись моей матери, но рядом — жирная отметка, сделанная чужой рукой. Документ объяснял прошлое. Но не отменял двадцати трёх лет.
— Я не могу назвать вас мамой сегодня, — сказала я Олене.
Она кивнула, и слеза скользнула по её щеке.
— Я знаю.
— И не могу сделать вид, что ничего не произошло.
— Не делай.
— Но я хочу узнать, какой была Лада.
Олена прикрыла рот ладонью.
— Она была упрямой. И громко пиналась, когда я ела кислые яблоки.
— Откуда вы знаете?
— Потому что однажды ночью ты так толкнула меня, что я засмеялась впервые за много месяцев.
Я запомнила это.
Не как доказательство любви. Как первую маленькую вещь, принадлежавшую только мне и ей.
После архива Денис не пошёл с нами в столовую. Он остался у входа, достал из внутреннего кармана старую фотографию и протянул её мне.
На обороте было написано: «Если когда-нибудь она спросит, скажи, что я приходил».
— Вы будете приходить? — спросила я.
— Если разрешишь.
— Не обещайте навсегда.
— Не буду. Приду в четверг. Помогу починить ступеньку у медпункта. Потом спросишь, нужен ли я ещё.
Это был первый его ответ, которому я поверила.
Нина Степановна ждала нас у автобуса. Она не стала обнимать меня без разрешения, только протянула ладонь. Я вложила в неё металлическую пластинку.
— Храни, — сказала я.
— Нет, — ответила она. — Это твоё.
— Тогда помогите мне запомнить.
Она сжала мои пальцы.
Вечером в медпункт пришла женщина с высокой температурой. Я поставила градусник, измерила давление и записала назначение. На стене тикали круглые часы, а в кармане халата лежала бирка с именем, которого я не знала до двадцати трёх лет.
Олена стояла у двери и ждала, пока я закончу.
— Можно я завтра принесу тебе яблоки? — спросила она.
Я посмотрела на её серые глаза.
— Только кислые.
Она впервые улыбнулась без страха.
А я положила металлическую пластинку рядом с медицинским журналом и тихо сказала:
— Лада, я тебя услышала.
Пропустили начало?
