ЧАСТЬ 4
Шэрон не закончила фразу, а я уже стояла.
— Он думает, что я всё ещё дома.
— И именно поэтому ты туда не поедешь, — сказала она.
— Если я исчезну, он поймёт, что мы знаем.
— Пусть поймёт. Нам нужно, чтобы он сделал следующий шаг при свидетелях.
Анхела подняла мокрое от слёз лицо.
— Он хранит запасные документы в мастерской. В ящике под печью. Я видела, как он прятал их, когда мы вернулись из Марбельи.
Мы приехали туда через двадцать минут. Мастерская находилась в старом здании рядом с рынком, и по вечерам пахла глиной, мокрой древесиной и железом. Сквозь витрину я увидела Давида. Он стоял у моего рабочего стола и складывал папки в дорожную сумку.
Рядом лежала моя маленькая медная шкатулка для эскизов.
Я купила её на блошином рынке в Толедо, а Давид много лет насмешливо называл её «моим сейфом из сказки». Внутри хранились первые наброски чашек, которые мы продавали на ярмарках. Теперь он вытащил из неё ключ.
— Он собирается открыть печь, — прошептала Анхела.
Шэрон остановила меня рукой.
— Не входи, пока не увидим, что именно он забирает.
Давид вставил ключ в металлическую панель под печью. Достал пачку документов, конверт и маленькую бутылочку с янтарной жидкостью.
Анхела зажала рот ладонью.
Я смотрела на него через стекло и понимала: передо мной был не человек, который случайно оступился. Он заранее придумал мою смерть, цену моего дома и способ объяснить моё отсутствие.
Шэрон позвонила кому-то и коротко сказала:
— Он вынул всё. Заходим.
Дверь мастерской распахнулась.
Давид дёрнулся и прижал бутылочку к груди.
— Ребекка?
— Ты оставил ключ в моей шкатулке, — сказала я. — Неужели думал, что я не замечу?
Он перевёл взгляд на Анхелу.
— Ты всё испортила.
— Нет, Давид, — ответила она. — Я впервые не позволила тебе решить, кто из нас должен умереть.
Он бросил бутылочку на стол, но Шэрон успела накрыть её салфеткой. Снаружи появились двое сотрудников страховой службы и нотариус, которого Шэрон вызвала заранее. Не было ни крика, ни красивого признания. Давид просто заметил, что все бумаги уже сфотографированы, а его попытка вывезти документы зафиксирована.
— Вы не понимаете, — сказал он. — У меня долги. Я заложил машину, дом, мастерскую. Если страховая не заплатит, меня раздавят.
— Поэтому ты решил раздавить меня? — спросила я.
Он посмотрел на меня почти с облегчением, будто наконец получил возможность объясниться.
— Я хотел начать всё заново.
— С моей смертью?
— Я не собирался…
— Ты купил средство, которое останавливает дыхание. Подделал мою подпись. Увеличил страховку. Выводил деньги. Что именно из этого ты называешь «не собирался»?
Давид открыл рот, но ответил не мне.
— Анхела тоже участвовала.
Анхела вздрогнула, однако не отступила.
— Да. Я брала деньги. Я лгала тебе. И я была с ним. Но я не подписывала страховку и не покупала яд.
Шэрон положила на стол копию банковской выписки.
— Анхела вернула большую часть переводов сегодня утром. Остальное ушло на оплату её лечения. Но есть ещё один документ.
Она вынула из папки лист с печатью нотариуса.
Давид сразу понял, что это такое.
— Нет.
— Ты оформил доверенность на распоряжение мастерской, — сказала Шэрон. — Но два свидетеля подтвердили, что подписывал её в состоянии опьянения, а нотариус обнаружил несоответствие даты. Документ недействителен.
Я посмотрела на свой рабочий стол. Мастерская была не просто помещением. Это была моя жизнь, построенная из глины, обожжённых ладоней и бессонных ночей. Давид хотел забрать её вместе со мной, будто мы были частью одного имущества.
— Дом тоже не достанется тебе, — сказала я. — Я уже отозвала доступ к счетам и подала заявление на раздел имущества. Но не ради мести.
— Тогда ради чего?
Я ответила не сразу.
— Ради того, чтобы ты больше не мог назвать украденное нашей общей жизнью.
Он опустился на стул. Его серебряная зажигалка выпала из кармана и ударилась о плитку. На крышке всё ещё блестела дата нашей свадьбы.
Анхела тихо сказала:
— Ребекка, я понимаю, если ты никогда меня не простишь.
— Я не обязана решать это сегодня.
— Я могу вернуть тебе всё.
— Деньги вернёшь. Ложь — нет.
Она кивнула. В её лице было столько усталости, что злость во мне впервые смешалась с жалостью. Не той слепой жалостью, которая заставляет терпеть предательство, а ясной, тяжёлой, взрослой.
Когда Давида увели для дальнейшего разбирательства, он обернулся у выхода.
— Ребекка, я любил тебя.
Я посмотрела на его руки. На большом пальце осталась полоска белой глины от моего рабочего стола.
— Ты любил то, что считал своим, — сказала я. — Это не одно и то же.
В следующие дни врачи подтвердили: я не успела принять опасную дозу. Таблетки, от которых мне становилось плохо, действительно были подменены, но Шэрон нашла их вовремя. Страховую выплату заблокировали, документы на дом признали частью общего имущества, а мастерскую я оставила себе. Не потому, что победила Давида, а потому, что это место существовало до него и должно было пережить его ложь.
Анхела прошла лечение и дала показания. Она не вернула мне прошлое, но помогла сохранить настоящее. Мы больше не называли друг друга лучшими подругами. Это слово стало слишком тяжёлым. Иногда она приходила в мастерскую и молча сортировала глину, пока я работала.
Однажды она принесла медную шкатулку.
— Я нашла её в его машине, — сказала Анхела. — Он хотел выбросить.
Я открыла крышку. Внутри лежал мой первый эскиз — неровная чашка с кривой ручкой, нарисованная восемнадцать лет назад, когда мы только поженились.
На обратной стороне Давид когда-то написал: «Из этого ничего не выйдет».
Я перевернула лист и взяла карандаш. Под его словами добавила одну короткую строку.
«Зато из этого вышла я».
Анхела прочла и улыбнулась сквозь слёзы.
А потом в печи щёлкнул таймер, и мастерская наполнилась сухим гудением. Внутри обжигалась новая чашка — первая, которую я сделала после того, как узнала, что Давид собирался превратить моё дыхание в страховую выплату.
На её дне я выдавила не дату и не имя.
Я выдавила маленький знак открытой ладони.
— Зачем это? — спросила Анхела.
Я посмотрела на красное стекло печи.
— Чтобы никто больше не перепутал мою жизнь с вещью, которую можно спрятать под чужой печью.
Пропустили начало?
