ЧАСТЬ 4
Я не взяла телефон сразу.
Слова Эмили словно не поместились в комнате. Они ударились о стены, о стекло, о ракушку на тумбочке и вернулись ко мне чужим голосом.
— Дэниел жив? — спросила я.
Эмили кивнула, но лицо её стало таким усталым, будто она ждала этого вопроса все три года.
Виктор рванулся к ней.
— Она врёт! Это очередная уловка!
Марта встала между ними.
— Не двигайтесь.
— Ты не понимаешь, во что ввязалась, — процедил Виктор.
— Понимаю. Поэтому документы уже у нотариуса.
Я всё-таки взяла телефон.
— Алло?
— Миссис Моррис? — спросил незнакомый мужской голос. — Меня зовут доктор Седов. Три года назад к нам поступил мужчина после аварии. Он назвался Дэниелом Ридом, но документы были на другое имя. Сегодня он попросил передать вам информацию.
Я закрыла глаза.
— Он жив?
— Да.
У меня подогнулись колени, и я опустилась на край кровати. Эмили присела рядом, но я отодвинулась.
— Где он?
— В отделении восстановительной терапии. Он почти не говорит после инсульта. Но сегодня написал вашу фамилию.
— Почему вы звоните только сейчас?
— Потому что он долго отказывался раскрывать личность. А сегодня узнал из новостей о деле фонда Ланского.
Виктор побледнел ещё сильнее.
— Вы не понимаете, — сказал он. — Дэниел не свидетель. Он преступник.
— Возможно, — ответила я. — Но вы всё равно не имеете права входить в мой номер.
Марта подняла телефон.
— Я вызвала охрану гостиницы. И нотариуса.
Виктор посмотрел на неё с ненавистью.
— Ты уничтожила всё.
— Нет, — сказала Марта. — Я перестала помогать тебе уничтожать других.
Через двадцать минут в номер вошёл нотариус господин Рощин. Он был невысоким, с мокрыми от дождя рукавами и кожаной папкой, перетянутой бечёвкой. Увидев документы, он долго молчал, затем снял очки.
— Подпись Анны поддельная. А вот эта подпись Дэниела подтверждает отказ от права требовать с неё долг.
— Почему он не подал заявление? — спросила я.
Эмили ответила тихо:
— Потому что боялся, что Виктор убьёт Марту и её сына. А ещё потому, что сам был виноват. Он отдал Виктору доступ к счетам фонда.
Я посмотрела на неё.
— Ты могла сказать мне.
— Могла. Но тогда ты бы пошла к Дэниелу. А он уже решил бежать.
— И ты позволила ему умереть для меня.
Эмили сжала ладони.
— Я думала, что защищаю тебя от человека, которого ты любила. Потом стало слишком поздно признаться. Каждый год молчания делал следующий год тяжелее.
Это была не оправдательная речь. В ней не было красивой причины, способной вернуть мне три года. Только правда — неровная, неприятная, человеческая.
Виктор попытался забрать папку нотариуса, но охрана вошла раньше. Его вывели без крика. Он всё ещё повторял, что Дэниел должен ему деньги, пока двери лифта не закрылись.
Я не поехала к Дэниелу той ночью.
Сначала я позвонила в банк и узнала, что дом действительно больше не заложен. Потом позвонила сыну Марты, которому требовалась операция. Его мать плакала, когда я сказала, что деньги фонда будут возвращены и лечение не отменят.
Лишь под утро я вошла в больничную палату.
Дэниел лежал под тонким одеялом. Его лицо изменилось: стало худее, старше, словно три года он прожил в одном тяжёлом дне. На столике стоял стакан воды и лежал блокнот.
Он увидел меня и попытался поднять руку.
— Не надо, — сказала я. — Просто слушай.
Он моргнул.
— Я не знаю, зачем ты оставил мне этот кошмар. Не знаю, любил ли ты меня или просто использовал моё доверие. Но я знаю, что Эмили лгала, чтобы защитить меня, и всё равно причинила мне боль.
Его пальцы дрогнули.
— Я не пришла обещать, что всё забуду.
Он взял карандаш и медленно написал: «Прости».
Я посмотрела на это слово.
— Ты должен будешь сказать это не мне одной. Марте. Её сыну. Всем, у кого ты украл деньги.
Он кивнул.
— И ты расскажешь, где остальные счета.
Дэниел закрыл глаза, потом написал: «Да».
Это было первое честное слово, которое он дал мне за три года.
Эмили ждала в коридоре. В руках она держала тот самый медный маяк. Я помнила, как купила его для неё у школьного причала: тогда нам было семнадцать, и мы клялись никогда не скрывать друг от друга ничего важного.
— Ты должна была рассказать в тот день, когда нашла документы, — сказала я.
— Знаю.
— И в тот день, когда он умер.
— Знаю.
— И каждый день после.
Она кивнула.
Я забрала у неё брелок.
— Я не могу сейчас быть твоей подругой.
Её губы задрожали.
— Я понимаю.
— Но ты можешь стать свидетелем. Полным. Без новых секретов.
Она подняла на меня глаза.
— Я буду.
— Тогда начни с одного: почему ты выбрала именно пляж?
Эмили посмотрела на маяк в моей ладони.
— Потому что ты всегда говорила, что на берегу люди перестают притворяться. Волны всё равно выносят спрятанное обратно.
Я не простила её в тот день.
Но не ушла.
Мы вместе вернулись в номер, где на кровати всё ещё лежала раскрытая папка. Марта заново разложила документы, нотариус поставил подписи, а Эмили записала каждую дату и каждый перевод. Работа продолжалась до рассвета.
Когда мы закончили, я взяла телефон и посмотрела на фотографию, которую мы сделали днём раньше под пляжным зонтом. Мы обе улыбались, но теперь я видела другое: Эмили уже тогда держала руку на ремешке сумки, внутри которой лежал ключ от тайника.
Я не удалила снимок.
И не оставила его прежним.
Под ним я написала дату, имя Виктора, номер счёта и одну короткую фразу, которую Дэниел должен был прочитать сам:
— Назови всех, кому ты солгал.
За окном маяк снова вспыхнул над чёрной водой, а медный брелок в моей ладони тихо звякнул, словно маленький колокол, который наконец нашёл берег.
Пропустили начало?
