ЧАСТЬ 4
— Кто звонил? — спросила я.
В зале пахло шампанским, горячим воском и кровью с ладони Итана.
Лукас прикрыл телефон рукой.
— Главный бухгалтер фонда. Он говорит, что распоряжение подписано сегодня утром.
Итан резко поднялся.
— Я ничего не подписывал.
Маргарет отступила к колонне.
На её лице впервые появилась не злость, а страх.
Я заметила это раньше Итана.
— Покажите документ, — сказала я Лукасу.
Он включил громкую связь.
— Господин Моррис, отправьте копию на планшет. Сейчас.
Через несколько секунд на экране появился скан. В верхней части стояло название семейного фонда, ниже — распоряжение о переводе всех средств на счёт компании, принадлежавшей Маргарет.
Внизу красовалась подпись Итана.
— Это не моя подпись, — сказал он.
— Но рядом стоит дата сегодняшнего утра, — ответил бухгалтер. — И печать фонда.
Маргарет сжала сумочку.
— Итан, ты устал. Мы обсудим это дома.
— Где ты была сегодня утром?
— На встрече с попечителями.
— Нет.
Он повернулся к Лукасу.
— Кто имел доступ к моему кабинету?
— Твоя мать, финансовый директор и помощник, который сейчас находится у неё за спиной.
Молодой человек в сером костюме побледнел.
— Я не хотел участвовать, — выдохнул он.
Маргарет бросила на него взгляд.
— Замолчи.
Но он уже сделал шаг вперёд.
— Господин Салливан, ваша мать сказала, что вы отдаёте фонд благотворительному крылу компании. Она принесла мне подписанный бланк и велела поставить печать. Я не знал, что счёт принадлежит её фирме.
Итан посмотрел на мать.
— Ты пришла уничтожить меня даже после того, как уничтожила их детство?
— Я спасала компанию! — выкрикнула Маргарет. — Ты бы отдал всё этой женщине и двум детям, о которых даже не знал!
Ноа нахмурился.
— Вообще-то компания уже принадлежит вам. Вы просто не умеете считать последствия.
Софи дёрнула его за рукав.
— Ноа.
— Что? Это очевидно.
Несколько гостей отвернулись, чтобы скрыть улыбки. Итан не улыбнулся. Он смотрел на мать, и в его взгляде рушилось не только доверие, но и вся история, которую он десять лет рассказывал себе.
— Ты сказала, что Клэр обманула меня, — произнёс он. — Что она хотела завладеть моими деньгами.
— Я сказала правду.
— Тогда почему ты украла деньги фонда сегодня?
Маргарет не ответила.
Вместо неё ответил телефон на столе. На экране появилось сообщение от банка: перевод отменён, счета заморожены, доступ передан независимому попечительскому комитету. Лукас заранее отправил копии документов, и бухгалтер успел остановить операцию.
Итан закрыл глаза.
Он терял не состояние.
Он терял возможность делать вид, что всё ещё контролирует свою жизнь.
— Клэр, — сказал он, — я не прошу тебя вернуться. Я не имею права. Но я хочу познакомиться с ними, если они позволят.
Я посмотрела на близнецов.
Софи держала мою ладонь. Ноа разглядывал пятно крови на скатерти.
— Я хочу задать ему один вопрос, — сказал он.
— Только один? — спросила Софи.
— Для начала.
Он подошёл к Итану.
— Почему вы сказали по телевизору, что у вас никогда не было детей?
Итан долго смотрел на него. Потом ответил:
— Потому что я был трусом. Мне было легче назвать себя бездетным, чем признать, что я не знаю, где мои дети и почему не попытался их найти.
Софи нахмурилась.
— Это плохой ответ.
— Знаю.
— Но честный, — добавил Ноа.
Я достала из сумки ту самую карточку из родильного дома. На обороте десять лет назад я записала время рождения каждого ребёнка: Ноа появился в 3:17, Софи — через шесть минут. Чернила выцвели по краям.
— Завтра мы сделаем независимое исследование родства, — сказала я. — Не для тебя. Для детей. Они имеют право знать правду не из газет и не из твоих интервью.
— Я согласен.
— И никаких подарков, машин и обещаний.
— Согласен.
— Первую встречу выберут они.
Итан кивнул.
В этот момент с лестницы спустился Томас. Он остановился возле меня и протянул ещё один лист, которого не было в коробке.
— Я нашёл его утром, — сказал он. — Среди бумаг госпожи Салливан.
Я развернула лист.
Это была копия моего первого письма Итану. На полях красным карандашом Маргарет написала: «Не передавать. Он должен считать, что она исчезла».
Ниже стояла дата — через два дня после того, как Итан выгнал меня.
Я передала лист ему.
Итан прочитал пометку, потом сжал бумагу так сильно, что она затрещала.
— Клэр, я не могу вернуть эти годы.
— Нет, — ответила я. — Но можешь не украсть у них следующие.
В понедельник Итан сам выступил перед журналистами. Он не повторил красивых слов о сожалении. Он назвал имена, показал документы и объявил, что семейный фонд больше не будет принадлежать ни ему, ни его матери. Управление передали независимым попечителям, а деньги направили в родильные отделения и программы помощи одиноким матерям. Маргарет потеряла место в совете и уехала из города до того, как началось разбирательство по подделке распоряжения.
Итан не стал героем.
Он просто перестал прятаться за собственной фамилией.
Через неделю дети сами выбрали место для первой встречи — не роскошный ресторан и не офис высотной компании. Они попросили отвезти его в мастерскую, где Ноа собирал модели, а Софи расписывала керамические чашки.
Итан пришёл без охраны, подарков и привычного костюма. В руке он держал только белую коробку с тремя починенными игрушечными деталями.
— Я увидел их у себя в кабинете, — сказал он Ноа. — Похоже, ты присылал их мне в письмах, которые я никогда не получил.
Ноа осторожно взял детали.
— Вы умеете чинить?
— Нет.
— Тогда будете учиться.
Софи поставила перед ним чашку с неровной синей птицей.
— Это вам.
Итан коснулся рисунка кончиком пальца.
— Почему птица?
— Потому что она улетает, когда ей становится плохо, — объяснила Софи. — Но иногда возвращается, если знает, куда.
Итан посмотрел на меня.
Я ничего не сказала.
Он сел за маленький рабочий стол, слишком тесный для человека, привыкшего к огромным залам. Ноа высыпал перед ним винтики, Софи принесла кисти, а я положила карточку из родильного дома между страницами своего блокнота.
Не как доказательство.
Как свидетельство того, что в три семнадцать одной ночью родился мальчик, а через шесть минут — девочка, и их жизнь началась не с фамилии Салливан, а с двух крошечных криков, которые я услышала первой.
Итан взял самый маленький винтик и спросил:
— С чего начнём?
Ноа подвинул к нему разобранную машину.
— С того, что вы больше ничего не выбрасываете.
Пропустили начало?
