ЧАСТЬ 4
…Я перечитала сообщение трижды.
Старый дом Андрея стоял на окраине города, пустой после аварии. Я продала его через год, но новые хозяева так и не въехали: в стенах нашли плесень, а потом начался спор из-за документов.
— Ты не поедешь одна, — сказала Лили.
— В сообщении написано обратное.
— Значит, именно поэтому мы поедем все вместе, — ответила Грейс.
Ольга сжала ремень своей сумки.
— Я знаю, кто мог написать.
— Кто?
— Мой отец.
Виктор резко повернулся к ней.
— Он не стал бы ждать восемнадцать лет.
— Он ждал не меня. Он ждал, когда исчезнут все, кто мог говорить.
Мы приехали к дому в девять сорок. На крыльце лежала мокрая газета, а в окне кухни горел свет. Я помнила эту кухню до мелочей: белую плитку, медный чайник, магнит на холодильнике в форме яблока. Когда-то Вера прикрепила туда расписание своего праздника.
Дверь оказалась незапертой.
— Оставайтесь снаружи, — сказал Виктор.
— Нет, — ответила я. — Это касается моей семьи.
В гостиной на кресле сидел мужчина с тростью. Ему было за восемьдесят. Я узнала его сразу: Николай Соколов, отец Ольги и Андрей.
Рядом стоял Игорь, бывший управляющий мастерской, тот самый человек, чья подпись была на квитанции.
— Марина, — произнёс Николай. — Вы всё-таки пришли.
— Вы убили моего мужа?
— Я не собирался убивать Андрея.
— Но подстроили поломку.
— Хотел только напугать его.
Ольга шагнула вперёд.
— Ты нанял Игоря.
— Я защищал компанию.
— Ты защищал деньги.
Николай ударил тростью по полу.
— Ты понятия не имеешь, сколько людей зависело от этих денег!
— От денег, которые ты украл из фонда помощи детям? — спросила я.
Он отвернулся. На столе лежала металлическая коробка с царапиной в форме полумесяца. Я узнала её: Андрей хранил там документы, которые не хотел оставлять в офисе.
— Где копия? — спросила я.
Николай усмехнулся.
— У человека, которого вы считаете погибшим.
Из кухни вышел мужчина с поседевшими висками.
Я не сразу поняла, кого вижу.
Это был Сергей, младший брат Андрея. В свидетельстве о смерти он значился пассажиром автобуса, погибшим в другой аварии за год до моего мужа.
— Сергей? — прошептала я.
Он остановился в двух шагах от меня.
— Я не погиб. Я исчез, потому что Николай нашёл меня первым.
Ольга закрыла лицо ладонью.
— Почему ты молчал?
— Потому что он сказал, что уничтожит вас и детей. Я думал, что прячусь ради спасения семьи.
Сергей положил на стол конверт. Он был не серым и не новым — из плотной бумаги цвета выцветшего пергамента, перевязанный тонкой бечёвкой.
— Андрей передал его мне за час до аварии, — сказал он. — Я должен был отдать Марине, если он не вернётся.
Я не могла пошевелиться.
— Почему не отдал восемнадцать лет?
— Потому что боялся. Каждый год собирался прийти. Каждый год Николай находил способ напомнить, что знает, где Ольга.
Ольга посмотрела на отца.
— Ты использовал страх, чтобы заставить нас всех молчать.
Николай побледнел, но ещё пытался держать спину прямо.
— Андрей сам разрушил бы компанию. Он не понимал, что делал.
— Он понимал, — сказала я. — Потому что оставил мне доказательства.
Я открыла коробку. Внутри лежали бухгалтерские книги, договоры и маленькая флешка с нотариальной печатью. Но главным оказался не носитель. На дне лежал лист с подписями членов совета фонда.
Среди них стояла подпись Николая.
Под ней — признание, что деньги переводились на счета его личной фирмы.
— Он подписал это сам, — сказал Виктор. — Значит, дело можно восстановить.
Николай поднялся, но ноги его подкосились.
— Марина, вы не понимаете. Если это выйдет наружу, всё рухнет.
— Для меня всё рухнуло восемнадцать лет назад.
— Я могу вернуть деньги.
— Вы не можете вернуть Веру.
В комнате стало тесно от этой фразы.
Ольга подошла к столу и положила рядом больничные бирки девочек.
— Но можете прекратить лгать о том, что произошло с остальными.
Николай посмотрел на бирки и вдруг спросил:
— Девочки знают, что я их дед?
— Знают, — сказала Грейс.
Он тяжело сел.
— Я хотел, чтобы они исчезли вместе с Ольгой. Тогда Андрей не успел бы ничего рассказать.
Лили побледнела.
— Значит, мы были частью твоего плана?
— Вы были угрозой, — прошептал он.
Ольга ударила ладонью по столу.
— Не смей называть моих дочерей угрозой!
Я встала между ними.
— Они не твои дочери только потому, что ты носил одну фамилию с их матерью. Ты отказался от права так себя называть в тот день, когда решил использовать страх вместо правды.
Николай смотрел на девочек, но они не подошли к нему.
Виктор позвонил в нотариальную контору и сообщил, что оригиналы найдены. Сергей впервые за восемнадцать лет снял с руки дешёвые часы, под которыми скрывался шрам.
— Я думал, если сохраню конверт, Андрей будет жить хотя бы в нём, — сказал он.
Я взяла письмо.
Почерк мужа дрожал, но слова были ясными: «Марина, если ты читаешь это, значит, я не успел. Не позволяй им сделать из Ольги чудовище. Она ошиблась, оставив детей, но спасла их единственным способом, который тогда увидела. А если ты когда-нибудь встретишь наших девочек, скажи им: я верил, что у них будет человек, который не испугается остаться рядом».
Я не смогла сдержать слёз.
Ольга стояла у стены, не решаясь приблизиться.
— Я не прошу, чтобы ты простила меня, — сказала она.
— Хорошо.
— Но я хочу узнать их, если они позволят.
Лили посмотрела на меня.
— Мам, ты будешь рядом?
— Пока вы сами этого хотите.
Грейс подошла к Ольге первой. Не обняла. Просто взяла её за руку.
— Расскажи, почему у нас одинаковые имена в больничных бирках.
Ольга заплакала и начала рассказывать.
Она говорила о холодном подвале, где пряталась от отца. О больнице, в которой родились девочки. О том, как трижды возвращалась к переноске в аэропорту и каждый раз уходила, потому что видела людей Николая у входа.
Я слушала и не оправдывала её.
Но впервые увидела не женщину с фотографии и не виновницу своей боли, а испуганную мать, которая совершила поступок, за который платила восемнадцать лет.
Позже документы передали нотариусу. Деньги фонда вернули детям, которым они предназначались. Компания Николая развалилась не от чужой мести, а от его собственных подписей. Игорь дал показания, потому что понял: Николай никогда не собирался спасать его.
Сергей снял комнату неподалёку и каждый воскресный день приходил к девочкам. Он не пытался стать Андреем. Просто рассказывал, каким тот был в школе, как однажды проиграл спор из-за яблочного пирога и потом месяц делал вид, что не любит сладкое.
Ольга не поселилась у нас. Мы встречались в небольшом кафе возле аэропорта, где когда-то стояла та самая переноска. Девочки задавали вопросы, иногда злились, иногда уходили, не попрощавшись. Ольга приходила снова и приносила ответы, даже когда они делали её виноватее.
А я хранила письмо Андрея не в коробке.
Я переписала его последнюю строку на обратной стороне красной шапки Веры — той самой, что лежала на тумбе в ночь, когда дочери впервые показали мне фотографию.
В день, когда Лили и Грейс решили позвать Ольгу на свой выпускной, они попросили меня первой войти в зал. У сцены стоял старый бумажный самолётик, вырезанный из посадочного талона.
— Мам, — сказала Грейс, — ты сядешь между нами?
Я посмотрела на два свободных стула и на женщину, которая ждала у дальней стены.
— Я сяду там, где вы попросите.
Лили улыбнулась сквозь слёзы.
— Тогда рядом.
Ольга подошла. В её руках дрожал тот самый пластиковый самолётик с молнии детской сумки.
Она положила его на край сцены, рядом с дипломами девочек.
И впервые за восемнадцать лет две сестры держали её за руки, а я держала письмо Андрея у сердца.
На бумажном самолётике была выцветшая надпись: «Домой».
Пропустили начало?
