ЧАСТЬ 4
— Куда он перевел деньги? — спросила я.
Юрист посмотрел на Престона.
— В фонд, который оформлен на имя Бианки Рид. А страховая компания получила уведомление, что миссис Хейл больше не является супругой владельца счета.
У меня поджало живот.
Боль пришла внезапно, острая и низкая, будто кто-то затянул ремень под ребрами.
Грегори поднялся.
— Машина уже ждет.
— Я не поеду с ним, — сказала я, глядя на Престона.
— Он не поедет, — ответил Грегори. — И не приблизится к тебе.
Престон схватил меня за локоть.
— Тесса, послушай. Я не хотел, чтобы все зашло так далеко.
Я выдернула руку. На коже остался красный след от его пальцев.
— Ты хотел, чтобы я поверила: у меня никого нет.
— Я думал, что если женюсь на тебе, то получу доступ к доле Стерлинга. Я не знал, что ты действительно его дочь.
— Ты знал достаточно, чтобы спрятать от меня все документы.
Он открыл рот, но слова застряли где-то между оправданием и страхом.
Бианка сняла часы и положила их на стол.
— Я ухожу, Престон.
— Ты не можешь бросить меня сейчас.
— Могу. Потому что я думала, ты богат. А ты просто воровал у всех, кто стоял рядом.
Она прошла мимо него, оставив часы лежать на мраморе. Маленькая стрелка на циферблате отсчитывала секунды, пока его империя рушилась прямо в зале.
Через двадцать минут я сидела в машине Грегори. За окном мелькали светофоры, а боль становилась чаще.
— Почему вы не сказали мне раньше? — спросила я.
Он смотрел на свои ладони.
— Потому что не был уверен. Я боялся снова разрушить твою жизнь ложной надеждой.
— Но вы пришли именно тогда, когда я потеряла все.
— Я пришел, потому что Марта позвонила мне утром. Она сказала, что увидела твое имя в деле о разводе.
Я повернулась к нему.
— Вы знали о маме?
— Знал, что любил ее. Не знал, что она защищала тебя от моих врагов. Эвелин оставила мне письмо. Марта хранила его двадцать четыре года.
Грегори достал из внутреннего кармана сложенный лист. Бумага была мягкой по краям, а на сгибе темнело пятно от старой воды.
Он не стал читать его сам. Передал мне.
«Если однажды ты найдешь нашу дочь, не покупай ее любовь. Просто скажи, что я выбирала ее каждый день».
Я прижала письмо к животу и заплакала. Не от счастья. От всех тех лет, которые никто не мог мне вернуть.
В клинике врачи приняли меня сразу. Грегори остался в коридоре, пока я не потребовала, чтобы он вошел.
— Я не умею быть отцом, — признался он.
— Я не умею быть дочерью.
— Тогда будем учиться медленно.
Ночью родилась девочка. Маленькая, сердитая, с тем же родимым пятном у левого виска.
Грегори держал ее осторожно, словно ему вручили не ребенка, а последнюю возможность исправить прошлое.
— Как ты ее назовешь? — спросил он.
Я посмотрела на письмо Эвелин, лежавшее рядом с больничной лампой.
— Эвелин.
Он закрыл глаза, и по его щеке скатилась слеза.
Утром мне принесли новые документы. Не от суда и не от адвокатов Престона. Это был договор о передаче мне независимого фонда, созданного Грегори для детей, выросших в приемных семьях.
— Я не могу это принять, — сказала я.
— Можешь. Но только если сама решишь, что с ним делать.
— А если я откажусь?
— Тогда фонд останется фондом. Я все равно буду твоим отцом.
Это оказалось важнее денег.
Престон потерял контроль над компанией в тот же день. Его долги погасили не из моего имущества, а из тех счетов, куда он переводил украденные средства. Бианка вернула документы и дала показания акционерам, потому что поняла: роскошная жизнь, построенная на обмане, заканчивается ровно там, где заканчивается чужое терпение.
Я не стала возвращаться в дом Хейлов.
Не потому, что он принадлежал Престону. Просто в нем слишком много дверей, за которыми я годами старалась заслужить право остаться.
Я выбрала маленькую квартиру рядом с клиникой и начала работать с Мартой над фондом. Она каждую неделю приходила к Эвелин и приносила ей мягкую игрушку — рыжую лису с одним пришитым ухом.
Грегори приезжал без охраны, если я просила. Иногда мы сидели рядом с детской кроваткой и говорили о моей матери. Иногда не говорили совсем.
Он не пытался заменить мне двадцать четыре года.
Я не позволяла ему.
Но он приходил снова.
И этого было достаточно, чтобы между нами появилась не сказка, а настоящая связь, собранная из маленьких поступков.
Через неделю Престон прислал мне письмо. Я не открыла его. Передала Марте, чтобы она уничтожила конверт вместе с его адресом. Не из злости. Просто в моей жизни больше не было места для человека, который называл моего ребенка бастардом, когда боялся потерять деньги.
Последним я подписала не соглашение о разделе имущества, а заявление о создании первого дома фонда — для беременных девушек, которым, как мне когда-то, некуда идти.
Грегори прочитал документ и спросил:
— Ты уверена?
Я положила ладонь на крошечную спину дочери.
— Да. Но дом будет называться именем Эвелин.
В день открытия на стене висела фотография моей матери. Рядом — фотография Марты, еще молодая, с медальоном на шее. В центре комнаты стояла детская кроватка, а над ней была табличка с именем моей дочери.
Грегори долго смотрел на нее.
— Она будет знать, что ее выбрали, — сказал он.
— И что ее не смогут вычеркнуть из собственной истории.
Эвелин зашевелилась и сжала его палец.
Грегори улыбнулся ей, а я впервые увидела в этой улыбке не богатство, не власть и не человека с обложки журнала.
Я увидела отца, который слишком поздно нашел меня, но все-таки пришел.
На столе рядом с кроваткой лежал старый медальон Марты. Внутри него теперь была маленькая фотография трех поколений: Эвелин, меня и моей дочери.
Марта закрыла крышку и прошептала:
— Теперь никто вас не потеряет.
А Эвелин сжала палец Грегори так крепко, будто уже знала ответ.
