ЧАСТЬ 4
— Где вы? — спросил отец Одри.
Я стояла в служебном коридоре отеля, прижимая телефон к уху. За моей спиной Гаррисон спорил с управляющим, доктор Рид пытался вырвать папку у Норы, а мой живот снова болезненно напрягся.
— В отеле «Сент-Реджис», — ответила я. — Кто вы?
— Томас Белл. Отец Одри. Я знаю, что Гаррисон сделал. И знаю, почему вы должны немедленно уехать оттуда.
— Вы тоже участвовали в этом?
На другом конце повисла пауза.
— Я подписал только один документ. Но не тот, который вам показали.
Гаррисон услышал моё имя в разговоре и шагнул ко мне.
— Отдай телефон.
Я подняла ладонь.
— Даже не приближайся.
— Хлоя, тебе нужна больница.
— Не твоя больница.
Томас говорил быстро, будто боялся, что связь оборвётся.
— Одри умерла за три недели до переноса. Перед смертью она оставила письмо и распоряжение: если ребёнок будет создан из её яйцеклетки, его нельзя передавать никому, кроме женщины, которая выносит его. Она знала, что Гаррисон собирается использовать вас.
У меня пересохло во рту.
— Почему она знала?
— Потому что именно она рассказала мне о его плане. Она была его первой женой.
Я посмотрела на Гаррисона.
Он побледнел.
— Одри не была моей женой, — резко сказал он.
Томас услышал это.
— Вот почему письмо важно. В нём есть свидетельство о браке.
Гаррисон рванулся ко мне, но управляющий преградил ему дорогу.
— Господин Вейл, вы не покинете отель, пока не приедет медицинская бригада и не разберётся с угрозой пациентке.
— Это моя жена!
— Она не ваша собственность, — ответил управляющий.
Нора тем временем листала папку.
— Хлоя, здесь есть ещё одна страница. Деньги переводились не Гаррисону, а на счёт фонда имени Одри Белл.
— Фонда?
— Он зарегистрирован за два дня до вашей процедуры. Получателем после родов должна была стать Харпер. Но подпись учредителя поддельная.
Я посмотрела на Гаррисона.
— Ты украл имя мёртвой женщины, чтобы получить деньги?
— Я хотел спасти клинику, — процедил он.
— Нет. Ты хотел купить себе место среди людей, которые считали, что могут распоряжаться чужими телами.
Он усмехнулся, но улыбка вышла кривой.
— А что ты сделаешь? Родишь троих и одна их поднимешь? У тебя нет работы, дома и денег. Всё записано на меня.
Внутри меня что-то оборвалось, но не от страха. От ясности.
— Дом записан на моё имя, — сказала я.
Гаррисон замер.
Я вспомнила папку, которую он однажды бросил на стол, когда мы рефинансировали квартиру. Тогда он сказал, что это обычные бумаги банка. Но медальон, который я подняла в холле, имел на обороте дату. В тот день я впервые сдала яйцеклетки для лечения. В тот же день нотариус зарегистрировал долю в квартире на меня — по наследству от моей матери. Гаррисон не знал, что я забрала оригинал свидетельства и хранила его в сейфе клиники.
— Ты подделал моё согласие, — продолжила я. — Значит, все договоры, которые подписаны на его основании, недействительны. И квартира, куда ты собирался привести трёх женщин после родов, принадлежит мне.
— Ты ничего не понимаешь!
— Я понимаю достаточно.
В коридор вошли два сотрудника медицинской службы. Женщина проверила моё давление, а мужчина попросил Гаррисона отойти.
— У неё признаки преждевременных схваток. Едем в клинику, но не в вашу.
— Я поеду с ней, — сказал Гаррисон.
— Нет, — ответила я.
Он посмотрел на меня так, словно впервые увидел не испуганную беременную жену, а человека, который мог отказать.
— Хлоя, я всё объясню.
— Ты объяснишь это Харпер, Мэдисон и Томасу. Мне ты уже всё сказал.
Доктор Рид попытался пройти следом.
— Мисс Вейл, я лечащий врач.
Нора встала перед ним.
— Уже нет. Я отправила исходные записи в медицинскую комиссию и в страховую компанию. Там знают, что вы изменили сведения о переносе.
Рид схватился за край стойки.
— Вы разрушаете судьбы трёх семей.
— Их разрушили вы, — сказала Нора. — Хлоя просто перестала быть вашей ширмой.
В машине скорой помощи я лежала, держась за ремень, а Томас ехал рядом. Гаррисона не пустили. Он остался под ярким светом гостиничного холла, рядом с папкой, которая стоила ему больше, чем деньги.
В клинике врачи остановили схватки. Никто не обещал, что опасность миновала, но три сердцебиения продолжали звучать в мониторе — быстрые, разные, живые.
Томас достал из портфеля конверт цвета тёмной охры.
— Это письмо Одри.
Я не стала открывать его сразу.
— Почему она выбрала меня?
— Она видела вас в клинике. Вы сидели возле окна и держали ладонь на животе, хотя тогда ещё не были беременны. Одри сказала: «Если кто-то и сможет полюбить ребёнка, которого у неё отнимут, это будет она».
Я закрыла глаза.
Мне хотелось ненавидеть Одри за то, что она знала и всё равно позволила процедуре случиться. Но в письме я нашла не оправдание, а правду: Одри пыталась остановить Гаррисона, однако умерла, не успев передать документы. Томас продолжил её дело, потому что боялся, что третьего ребёнка превратят в товар.
Утром приехали Харпер и Мэдисон. Они стояли у палаты, измученные и растерянные.
— Мы думали, что вы согласились, — сказала Харпер. — Гаррисон показывал нам ваши подписи.
— Я ничего не подписывала.
Мэдисон заплакала.
— Я не хотела забирать ребёнка у женщины, которая его выносила.
— Тогда не забирайте, — ответила я. — Но сначала все должны узнать правду.
Мы договорились о независимом обследовании, отдельном юридическом представительстве и запрете на любые решения до моего согласия. Для двух детей Харпер и Мэдисон нашли безопасный путь: они получили право участвовать в их судьбе, но не через тайные договоры Гаррисона. Для третьего ребёнка Томас отказался от притязаний семьи Одри.
— Одри хотела, чтобы он был с вами, — сказал он. — Но только если вы сами этого захотите.
Это оказалось страшнее любой угрозы.
Я могла отказаться. Могла сказать, что меня предали слишком жестоко. Могла оставить всех троих в руках системы и уйти.
Но, положив ладонь на живот, я почувствовала сразу три слабых толчка.
— Я не знаю, какой буду матерью, — прошептала я. — Но знаю, что больше никто не решит за меня.
Гаррисон позвонил из кабинета комиссии. Он потерял лицензионные разрешения клиники, деньги заморозили, договоры признали основанными на обмане. Ему пришлось передать квартиру и все финансовые документы независимому управляющему, чтобы оплатить лечение и защиту детей.
Он просил встречи.
Я согласилась только в присутствии Норы и Томаса.
Гаррисон вошёл, держась за спинку стула.
— Я хотел, чтобы ты стала матерью, — сказал он.
— Нет. Ты хотел получить троих детей и оставить себе женщину, которая не сможет возразить.
— Я любил тебя.
— Любовь не подделывает подпись на согласии.
Он посмотрел на мой живот.
— Если третий ребёнок мой, я имею право…
— Право начинается там, где заканчивается ложь. Твоё право решит независимый суд по семейным вопросам, а не ты в гостиничном коридоре.
Гаррисон опустил глаза на фотографию, лежавшую возле моей кровати.
— Ты действительно оставишь их себе?
Я ответила не сразу.
— Я оставлю себе право выбрать. Это то, чего ты хотел лишить меня с самого начала.
Он ушёл не с криком и не с угрозой. Его забрали не за громкую сцену, а потому что комиссия передала дело о подделке документов и медицинском обмане тем, кто занимался такими нарушениями. Но главным наказанием для него стала не эта процедура. Он потерял деньги, клинику, влияние и возможность назвать моё тело своей собственностью.
А я осталась с тремя детьми, двумя женщинами, которые больше не верили чужим обещаниям, и письмом Одри.
Через неделю я попросила Нору принести в палату новый снимок ультразвука. На нём три маленьких силуэта лежали рядом, будто спорили, кому достанется больше места.
Я прикрепила снимок к письму Одри медальоном с отпечатком детской ладони.
Томас спросил:
— Что вы напишете ей в ответ?
Я провела пальцем по бумаге и улыбнулась сквозь слёзы.
— Что её ребёнок услышит правду раньше, чем первое слово.
В палате снова раздались три сердцебиения.
И я впервые назвала их не сделкой, не тайной и не чужим планом, а тремя голосами, которые выбрали биться под моей ладонью.
Пропустили начало?
