ЧАСТЬ 4
Телефон лежал между нами и звонил так настойчиво, будто человек по ту сторону знал: мы стоим над пропастью.
Имя отца на экране было невозможным.
Он умер три недели назад.
Надия первой бросилась к аппарату, но я перехватила его. Палец дрожал над кнопкой ответа.
— Не бери, — прошептал Амин.
— Почему?
— Потому что отец не звонил бы с этого номера.
Я нажала на зелёную кнопку.
— София? — раздался мужской голос.
Я узнала его не сразу. Голос был хриплым, глухим, будто человек говорил из тесного подвала.
— Кто вы?
— Тот, кто должен был позвонить тебе раньше. Меня зовут Илья Воронцов. Я работал с твоим отцом.
Надия резко повернулась к Рашиду.
— Уведите её телефон!
— Попробуйте, — сказал Амин.
Он всё ещё был слаб, но в его голосе впервые появилась та уверенность, которую я видела на фотографии.
Илья продолжил:
— Твой отец оставил у меня копию настоящего соглашения. Он знал, что Надия подделает долговые бумаги. Но главная проблема не в ней.
— А в ком?
На другом конце повисла пауза.
— В Рашиде Халиле.
Юрист выронил очки.
— Это ложь.
— Рашид создал фирмы, на которые уходили деньги. Надия подписывала распоряжения, но не понимала всей схемы. Твой отец нашёл доказательства и собирался передать их Аминy в день аварии.
Я посмотрела на Надию.
— Вы знали?
Она закрыла глаза.
— Я знала только, что деньги исчезают. Рашид сказал, что спасает компанию от банкротства.
— И поверили ему?
— Я верила, что спасаю сына.
— Вы пытались сделать меня его женой, чтобы получить его долю.
— Если бы совет признал Амина недееспособным, Рашид забрал бы управление. Я хотела удержать акции внутри семьи.
Амин медленно сел. Его ноги сразу подогнулись, и я удержала его за плечи.
— Мама, ты отдала ему все документы.
Надия сжала жемчужную брошь. Одна жемчужина оторвалась и покатилась по мраморному полу.
— Я думала, ты никогда не проснёшься.
Эти слова повисли в комнате тяжелее любого признания.
Рашид рванулся к папке, которую уронил на ковёр.
— Никто не докажет, что это подделка!
Илья усмехнулся в телефоне.
— Доказательство уже у нотариуса. Твой отец оставил распоряжение: если София выйдет замуж за Амина, настоящий договор должен быть передан ей лично. Я ждал, пока она окажется в доме, где её смогут услышать.
— Почему вы не пришли раньше? — спросила я.
— Потому что за мной следили. А сегодня утром я увидел, что Амин очнулся.
Самир забрал у Рашида бумаги. Доктор оказался крепче, чем выглядел: он держал папку обеими руками, словно удерживал не документы, а целую семью от падения.
— Я отправил копии в несколько мест, — сказал он. — Если со мной что-то случится, они уйдут к людям, которым уже не удастся их спрятать.
Рашид бросил на меня злой взгляд.
— Ты не понимаешь, что делаешь. Без меня компания рухнет. Сотни людей потеряют работу.
— Нет, — ответила я. — Без вас перестанут исчезать деньги.
В этот момент зазвонил второй телефон — тот, что лежал в кармане Рашида. Он взглянул на экран и побледнел.
— Кто звонит? — спросил Амин.
Рашид не ответил.
Я вырвала телефон у него из руки. На экране было сообщение от бухгалтера компании: «Проверка началась. Ваши счета заблокированы. Все платежи прослежены до личного счёта».
Рашид опустился на стул.
Он хотел получить управление империей Аль-Карим, но потерял даже возможность распоряжаться собственными деньгами.
Однако Надия не стала защищать его.
Она подошла ко мне и сняла с пальто маленькую серебряную булавку в виде апельсинового цветка. Я видела её в день приезда: булавка держала край её платка.
— Это принадлежало твоему отцу, — сказала она. — Он подарил мне её, когда мы ещё были друзьями. Потом я выбрала страх.
— Мне не нужна ваша жалость.
— Я знаю. Поэтому отдаю тебе не её.
Надия достала из внутреннего кармана конверт. На нём стояло имя моей матери.
Внутри был документ, подтверждавший, что дом не заложен. Отец оформил его на маму ещё пять лет назад, а долговая бумага Аль-Карим была лишь подделкой.
Я перечитала строку дважды.
Мама не потеряла дом.
Отец не продал нас.
Он пытался защитить нас до последнего дня.
— Почему вы не показали это сразу? — спросила я.
Надия посмотрела на Амина.
— Потому что Рашид убедил меня: если признаться, моего сына обвинят вместе со мной. Я была трусихой.
Амин отвернулся.
— Ты можешь исправить только то, что сделаешь сейчас.
Она кивнула и подошла к письменному столу. Затем взяла чистый лист и начала писать от руки.
— Что это? — спросила я.
— Признание. И передача всех моих полномочий независимому совету до окончания проверки.
Рашид вскочил.
— Вы с ума сошли! Подумайте о семье!
Надия даже не посмотрела на него.
— Я слишком долго думала только о семье и позволяла одному человеку разрушать чужие жизни.
Через час в поместье приехали представители совета и нотариус. Не было громких обвинений и театральных речей. Были подписи, печати, банковские выписки и лица людей, которые наконец увидели одну и ту же правду.
Рашид пытался отрицать всё до последнего.
Потом нотариус достал второй экземпляр настоящего договора, где стояла подпись самого Рашида как получателя средств.
Он посмотрел на строку и понял, что собственная жадность оставила ему меньше защиты, чем он оставил нам.
Амин провёл в кресле почти весь вечер. Его тело ещё не слушалось, но он настоял, чтобы я села рядом.
— Ты можешь уйти, — сказал он. — Договор больше ничего не значит.
Я посмотрела на кольцо, которое надела три дня назад. Оно было слишком большим и всё время поворачивалось на пальце.
— Я знаю.
— И всё равно останешься?
— Не из-за сделки.
Амин улыбнулся, но тут же поморщился от боли.
— Тогда из-за чего?
Я взяла его руку. На коже ещё оставался след от моей первой попытки вырваться.
— Из-за того, что ты слышал меня, когда никто не хотел слушать. И потому что твоя семья ещё может стать честной, если хотя бы один человек начнёт с правды.
— Один человек — это ты?
— Нет. Нас уже двое.
Он сжал мои пальцы. Теперь это движение было слабым, но сознательным.
На следующий день я поехала к маме с документом, который спасал её дом. Она плакала, прижимая бумаги к груди, а я впервые за много недель позволила себе заплакать рядом с ней, не скрывая лица.
Позже мне позвонил Амин.
— Врач разрешил мне попробовать пройти несколько шагов.
— И как?
— Один шаг до кресла. Второй обратно.
— Значит, завтра будет третий.
— Завтра ты будешь рядом?
Я посмотрела на серебряную булавку в форме апельсинового цветка. Она лежала на столе рядом с настоящим договором, где имя моего отца больше не выглядело обвинением.
— Буду, — сказала я. — Но только если ты сам пойдёшь.
В трубке послышался его тихий смех.
А потом он произнёс те самые три слова, которые когда-то заставили меня дрожать:
— Я слышал тебя.
И на этот раз я держала его руку не как жена из договора, а как человек, которому наконец ответили.
Пропустили начало?
